Михаил Эпштейн. Автопортрет мысли, или Как узнать новое от самого себя

1. Автопортрет... Всего одного слово, а как много оно вместило противоречий! Логическая ошибка - считать, что присоединение "авто" к словам "биография" и "портрет" ничего не меняет в этих жанрах, кроме темы. Mеняется все. Разве автобиография - это жизнеописание? Ведь жизнь пишущего еще не завершилась, и значит, автобиография, в противоположность биографии, - это не описание состоявшейся жизни, а проект ее продолжения, обращенный к фактам прошлого для создания возможностей будущего (в том числе, посмертного). По мере приближения автобиографии к той точке жизненного пространства, где расположен сам автор, все полотно текста искривляется, стягивается в узел, как перед разрывом. Перо останавливается, а часы продолжают тикать, и остается только время от времени подклеивать быстро желтеющие полосы к сжимающейся чистой странице, как делает Солженицын в "Теленке" и его продолжении "Зернышке". Таким образом, автобиография - это жанр, во-первых, принципиально слоистый, лоскутный, во-вторых, незавершенный и незавершимый (мало кому удается поставить последнюю точку в момент испускания духа), в-третьих - "задыхающийся". Автор бежит вдогонку за уходящей жизнью, а жизнь, между прочим, особенно быстро утекает, пока он ее описывает, так что все равно не удается свести концы с концами, свое "авто" и свое "био".

Также и автопортрет должен включать фигуру художника, рисующего автопортрет. Что я делаю в тот момент, когда воспроизвожу себя на полотне? Рисую автопортрет. Значит, чтобы автопортрет был правдив, я должен воспроизвести себя в момент создания автопортрета. Но кого я рисую на этом уменьшенном автопортрете? Себя, еще более уменьшенного. Автопортрет должен изображать автора, рисующего себя, рисующего себя, рисующего себя... - перспектива уходит в бесконечную зеркальную галерею саморефлексивных образов. Автопортрет, чтобы соответствовать своей жанровой задаче, должен строиться как фрактальный узор (мандельбротово множество), каждый завиток которого бесконечно делится и в мельчайшем фрагменте воспроизводит себя. Итак, автопортрет либо просто невозможен, либо бесконечно множим, т.е. невозможен вдвойне.

Нет ничего более таинственного, чем "авто", свойство "быть собой", иметь свое "я". В знаменитом выражении Декарта: "я мыслю, следовательно, существую" обычно обращают внимание на корреляцию мышления и существования, но эта фраза не имела бы никакого смысла, если бы вместо "я" там стояло "он" или "они". "Он мыслит, следовательно, существует" - нелепость, ибо существование другого подтверждается не его мышлением, о котором я ничего не знаю, а тем, что я зрительно, осязательно, чувственно воспринимаю его. Значит, в декартовой формуле самое важное - соотнесенность "я" с самим собой: я мыслю, следовательно, я существую. Я соотношу себя с собой, свое мышление со своим существованием - иначе, в точке их разрыва, прекращается единство и самого "я". Собственно, "я" - это и есть точка такого соединения, и пока я существую за пределами своей мысли, я еще не стал самим собой, я еще чужой для себя.

2. Поймать момент возникновения мысли очень трудно: она там, где ее уже нет. У автомобилистов есть такое выражение: "слепое пятно" или "слепая точка" - это та точка в непосредственной близости от машины, которая не отражается ни в одном из зеркал и в которой часто случаются дорожные столкновения. Вот так и мысль находится в слепой точке по отношению к проходящему мимо нее процессу мысли. Все отражается в мысли: вещи, отношения, числа, понятия, только не сама мысль. Это как глаз, который может видеть все, кроме самого себя. Но глаз хотя бы может видеть себя в зеркале. А у мысли даже нет и зеркала.

Если текст - это зеркало мысли, то "запаздывающее", в котором она видит только свой след, а не себя. В написанном тексте мысль застает свое прошедшее, от которого она отдаляется в самом процессе написания. В сущности, любую мысль по мере ее записывания следовало бы заключать в кавычки, она принадлежит уже не мне, мыслящему, а другому, каким я был вчера или минуту назад. Если говорю я более или менее синхронно своему мышлению (оно само во мне и говорит), то пишу я уже как бы от имени мышления, цитирую свою мысль, а не прямо ее выражаю. Все тексты - это наши цитаты из себя. Нет в тексте того места, где мысль может встретиться сама с собой, не разминувшись.

Внутреннее пространство головы похоже на пещеру - там всегда темно, туда, кажется, ничто не должно проникать. Я ощупываю мыслью ее крепкие, каменистые своды - тюрьма, никуда не деться. Но каждое утро просыпаешься - а свод уже влажен. Откуда берутся мысли, как проникают в эту пещеру, как просачиваются через камень? Вот этого никто не объяснит - как мысли оказываются в голове неожиданно для их обладателя. Вчера истратил все деньги - а наутро снова полные карманы. То, что мысли растут в голове - так же чудно и необъяснимо, как если бы деньги росли в карманах. И потому объяснять произведения искусства или создания мысли какими-то законами, выводить их из обстоятельств времени, биографии автора или механизмов языка, определять их точный смысл, настаивать на таком-то, а не другом их значении - все это приятное, но бесполезное занятие, пока мы не поймем, откуда берется этот таинственный прибыток. Примерно в 9 случаях из 10 то, что принято объяснять влиянием, знакомством автора с тем или иным лицом или произведением, есть просто выросшее в нем знание - то же самое, которое естественным путем, как трава, прорастает и в других. Мысль растет как трава, как дерево, в ней постоянно появляется нечто, неведомое ей самой, отчего она и становится больше и смотрит на себя как бы с высоты. Мы не можем непосредственно наблюдать свой физический рост, ибо он происходит слишком медленно, неощутимо, и мы не можем наблюдать рост своих эмоциональных состояний, ибо они хаотически сменяют друг друга, но тот внутренний рост "из ничего", который нам дано в себе наблюдать и который мы наблюдаем вокруг себя, например, в растениях, происходит нагляднее всего в области мысли, постоянно усложняющейся и синтезирующейся на все новых уровнях. Мозг проще всего представить как некое растение, которое нуждается в питании извне, фактах, текстах, но при этом перерабатывает это и выдает готовым в виде мыслей. Мысли растут из мозга, как почки вытягиваются из дерева. Растут днем, растут ночью, пока мы спим. Мысль - то, что случается с нами, когда мы не думаем или думаем о чем-то другом. Очевидно, само мышление есть род существования, которое параллельно существованию тела и всего окружающего мира. Оно так же меняется, растет, движется во времени, как и все существующее. Одно существование, которое есть мышление, существует в и о другом.

3. Иногда мне кажется, что мысль - это нечто вроде телеграфной ленты, которая бежит из глубины мозга, и на ней написаны слова, которые я считываю и затем заново записываю. Нужно сделать усилие, сосредоточиться на какой-то идее, как бы дернуть за ленту, чтобы включить передающий механизм, - и вот она начинает бежать, и тогда слова на ней появляются быстро, словно по заказу. Среди этих слов надо делать некоторый отбор, редактуру, но в основном, на три четверти, сообщения приходят уже готовыми. Лента бежит, то замедляясь, то убыстряясь, из какой-то щели, из какого-то аппарата, вроде факсового. Но кто ее посылает и печатает - неизвестно. Так и во сне, точнее, в вечернем или утреннем полусне, я ясно ловлю себя на том, что стоит мне подумать о чем-то - и мысли сразу поступают ко мне в виде готовых слов и предложений, причем таких замысловатых, что я сам бы их никогда не придумал. Они идут ко мне, но явно не от меня. Это такие властные состояния ума, когда, о чем ни подумаешь, все моментально проясняется и выстраивается в систему.

Вопрос себе: что тебе больше всего помогает думать? Недуманье. Я стараюсь не думать, когда только могу, и все равно трудно удержаться от мыслей, от жажды информации, которая норовит пробиться к тебе отовсюду и закупорить мозг. Лучше всего не думается во сне, поэтому я стараюсь больше спать, а когда не спится - лежать с закрытыми глазами, впадая в дрему. Зато, когда я полупросыпаюсь из полусна, у меня голова полна мыслей, и порою за целый день я не успеваю их записывать. Думать и не думать - это почти одно и то же. Главное - оставлять сознание пустым, не забивать его всякой гадостью, информационной мелочью - и тогда, как только оно пустеет, оно тотчас заполняется мыслями. Это как если вырыть яму во влажной земле - яма быстро наполнится водой. Но надо вырыть яму. Надо создать пустоту, которую заполнит вода. Так я ощущаю мыслительную среду моего мозга - она сама по себе увлажнена, но влага не выделится из нее, пока не выкопаешь яму, которую заполнят мысли. Недуманье - это образование ямы в сознании, а думанье - это вычерпывание всего, что накопилось в этой яме за время недуманья.

В области интеллектуальных интересов я веду себя как беременная женщина: стараюсь ни в чем себе не отказывать ради блага будущего ребенка. Тянет на кисленькое - пожалуйста, вот тебе клюква. Потянуло вдруг на Светония, "Жизнь 12 цезарей" - пожалуйста, ложись на диван и западай в Калигулу. Потянуло на физиологию и психологию осязания - вот тебе сочинение Дэвида Каца "Прикосновение". А между тем я работаю в этот период над философией модальностей. Но ум сам знает, что ему нужно и чем он хочет разродиться. Беременная женщина ни в чем себе не отказывает, потому что носит в себе другого и не может за него решать - может только выполнять его безотчетные прихоти. Так и мыслящий носит в себе некий плод, которому нужны те или иные питательные вещества. Не мне это нужно - я занимаюсь модальностями, но ему нужны зачем-то и Светоний, и Кац. То, что я испытываю как прихоть, есть неведомый для меня закон. Ум - это чрево, способное беременеть мыслями, а значит - испытывать совершенно непонятные прихоти.

Мысль с каждой минутой отстает от мыслимого, от того, что открывается ей - точно она восходит на гору, и с каждым маленьким шагом ей открываются новые километры окрестностей. Таков удивительный и печальный закон отставания мысли от мыслимого - мысль открывает в себя такое возможное, которое ее превосходит, от нее ускользает, то есть в тот же миг, когда оно становится мыслимым, оно оказывается и немыслимым. И как бы ни возрастала мысль, немыслимое растет еще быстрее.

Мысли часто рождаются парами и троицами, как будто при игре в бильярд: один точный удар кия сталкивает шары под нужным углом и посылает их в разные лузы. Меняется парадигма - и тут же происходят мыслительные сдвиги в самых разных направлениях. От места сдвига катится ударная волна во все области сознания, достигая одних раньше, других позже. Круги или рябь от этого возмущения расходятся в разные стороны (т.е. мысль не вытекает из мысли), а все они порождаются неким сотрясением парадигмальных основ, как бы тектоническим сдвигом, меняющим сразу весь ландшафт сознания.

Когда приходят сразу несколько мыслей, хочется записать их хотя бы кратко, в виде заглавий, чтобы потом приняться за подробное изложение одной, - а то ведь легко забыть такое множество никак не связанных между собой мыслей. Но какой-то инстинкт удерживает от такого записывания. Возвращаешься к записанной мысли - и уже не находишь себя в ней, она засушенная и сморщенная лежит на бумаге, и не понятно, что тебя волновало в ней и побуждало мыслить дальше. Поэтому лучше задержать мысль в голове, дать ей повариться в мозговом соку, окунуться в бессознательное - тогда, если она вспомнится, то свежей, таинственной, мерцающей выйдет из-под пера. Может, конечно, и забыться - и сколько мыслей таким образом было потеряно - но именно этот риск забвения как-то сохраняет свежесть и пряность мысли. Ее забываемость есть форма ее свободного пребывания в бессознательном, откуда она потом тянет за собой шлейф новых ассоциаций. Именно так это физически ощущаешь, что в голове есть влажное место для мысли, а на бумаге она быстро сохнет.

Еще один вопрос себе: откуда ты черпаешь основную информацию о мире? 80-90% самой важной информации я получаю от собственного мозга. Не через мозг от каких-то внешних источников, а именно от самого мозга. Он думает, а я получаю от него информацию. Когда-то - в детстве, в юности - все было иначе: 80-90% информации я получал от внешних источников, от чтения, разговоров, обучения. Когда мне было 23-28 лет, на написание каждой статьи у меня уходил почти год, потому что приходилось знакомиться с многочисленными источниками, выбирать из них главное, делать выписки, подчеркивать, думать, сопоставлять. А теперь я пишу статьи, почти не думая, и на написание одной статьи затрачиваю неделю или месяц (правда, "вылежка" и доработка могут затягиваться на долгие годы). При этом они получаются у меня - надеюсь - более содержательными, чем в молодости. Потому что они думаются и пишутся, когда сам я почти не думаю, т.е. прилагаю мало мыслительных усилий. Мозг думает за меня. Моя задача состоит в том, чтобы загрузить в него тему и несколько предварительных идей - а также освободить его от всякого другого груза. И вот с этими исходными данными, облегченный от всякой иной ноши, он запускается в работу, а я начинаю писать под его диктовку. Оттуда, как из компьютерного принтера, бежит полоска бумаги, а я считываю с нее, быстро редактирую и впечатываю в свой компьютер. Таким образом, моя задача состоит лишь в том, чтобы наладить связь между своим мозгом и стоящим передо мной компьютером. Я считываю с одного компьютера и впечатываю в другой. При этом во время работы я стараюсь как можно меньше читать, а если читаю, то какой-нибудь газетный мусор, который не задерживается в голове, или даже наоборот, очищает голову, как песок или наждак. Во время работы я стараюсь больше спать и меньше думать, особенно о предмете моей работы. Вообще я стараюсь как можно меньше о нем знать, чтобы не прерывать работу моего мозга и не досаждать ему тем, что я знаю и без него - из книг, разговоров и т.д. Ведь мне важно узнать от своего мозга то, чего я еще не знаю - и по-видимому, никогда ни от кого не узнаю, кроме него. Поэтому мне нужно ограждать его от всяких внешних помех, назойливых подсказок, понуканий, - и предоставить ему делать то, что он умеет лучше меня, поскольку он-то всегда может узнать от меня все, что я знаю, а я не знаю даже и маленькой частицы того, что знает он. Поэтому если у меня и есть какие-то знания о предмете, если перед работой я прочитал о нем несколько книг или вспомнил то, что раньше читал, - теперь, накануне работы, я стараюсь обо всем этом забыть. Пока я не забыл, я не могу начать работать. Все свое знание я выкидываю на помойку, которая находится где-то в стороне от моего сознания. Если мозгу зачем-то захочется покопаться в этой помойке, выудить оттуда какое-то нужное сведение - пожалуйста, я ему не мешаю. Но сам я не прилагаю никаких усилий для приобретения знаний. Если я о чем-то хочу узнать, я спрашиваю у своего мозга, и он немедленно выдает мне такую гору информации, что я и за целый день не смогу ее записать. Спросить у мозга мне гораздо легче, чем отправляться в библиотеку, шарить там по полкам в поисках нужной книги, а потом шарить в книгах в поисках нужной страницы. И то, что я могу узнать из книг, роясь там по много часов, я за одну минуту могу узнать у своего мозга. Собственно, так и рождается каждая работа: я что-то спрашиваю у своего мозга, и он начинает мне отвечать. Я записываю ответ, потом снова спрашиваю, переспрашиваю и т.д. Часто сам ответ содержит в себе следующий вопрос, и так мозг продолжает мне диктовать свои ответы, пока я не закончу работу. Иногда в тишине ума я слышу какое-то начало внутренней речи. Какой-то обрывочек, полфразы - и остановка. К этому надо прислушаться. Это все равно как если бы тыркнулось печатающее устройство или зажужжал факс. Это значит, что кто-то передает вам сообщение, и нужно настроиться на прием. Нужно подставить под эту внутреннюю речь бумажную ленту, так сказать, заправить этот свежий рулон в факс-машину - и ждать, что она начнет выстукивать дальше. Наш мозг, как и факс-машина, устроен таким образом, что если в него не заложить бумагу, он не заработает. Но как только бумага вложена в печатающее устройство, оно начинает работать и дальше, выстукивая сообщение. Важно при этом записать начало фразы, зазвучавшей в уме, и это уже будет сигналом тому, кто передает сообщение, что ты готов к приему, и дальше тебе будет передано все сообщение, какая бы ни была его длина. Тебе остается только сидеть у выходного печатающего устройства, считывать это сообщение, наскоро редактировать (случаются помехи, текст может быть сокращенным, вроде стенограммы, с опущенными грамматическими связями) - и впечатывать в свой компьютер или записывать на бумагу.

Не случайно я в описании всего этого процесса мышления прибегаю к таким метафорам, как компьютер, факс, печатающее устройство. Это почти не метафоры, во всяком случае, меньше метафоры, чем традиционный образ вдохновляющей и диктующей музы. Когда-нибудь, с развитием информационной техники, могут появиться и более точные модели того, что происходит с мозгом во время мышления. Но пока что компьютер, факс, принтер - наилучшие модели. Может быть, мы потому их и изобрели, что они отвечают природе нашего мышления. Мышление, исходящее из мозга, непрерывно работает над тем, как воссоздать мозг вне себя, найти ему образ и подобие в рукотворном приборе. Если одежда, жилище, город и прочие культурные оболочки есть воссоздаваемое человеком вне себя защитное пространство материнской утробы, то машины ума есть попытка воссоздать помещение для ума, т.е. мозг. Мы скопировали устройство своего мозга - и получился компьютер с выходящим из него принтером. Вот и сейчас, когда что-то тыркнулось в моем внутреннем устройстве и прозвучало: "я слышу начало внутренней речи, обрывочек, полфразы" - я немедленно сел к компьютеру. И напечаталось то, что выше.

4. Ни с чем не сравнимое чувство волнения - когда при мне читают мой текст. Это совершенно иное, чем наблюдать реакцию слушателей на свою устную речь или заочно представлять восприятие читателем своего текста. Дело в том, что речь произносится непосредственно для слушателя, а текст пишется для отсутствующего читателя. Когда же текст читается "очно", смешиваются два жанра, два способа коммуникации, устный и письменный. Написанное "вообще", для чтения "там и тогда", воспринимается здесь и сейчас - это все равно как вечное предстает перед судом времени. Это очень стыдно, как будто тебя застают за чем-то неприличным, не предназначенным для восприятия. И действительно, написанное предназначено для чтения в другом пространстве или времени, потому оно и написано, а не сказано. Пишущий совершает акт трансценденции - и вдруг оказывается сам имманентным этому акту. Я застигнут врасплох, живой, со своими руками, ногами, цветом кожи, выражением глаз, в своей физической данности - как будто меня уличили во лжи, я не тот, за кого себя выдавал. Вот там меня читают, воспринимают трансфизическое тело моей мысли, в которое я без остатка себя перелил, - а тут, оказывается, есть еще и этот жалкий остаток, я сам. Я не знаю, чего я больше стыжусь, когда меня читают при мне, - текста или себя. Они стыдятся друг друга. Они не законны в присутствии друг друга. Писать - значит создавать другого себя, свое текстуальное тело взамен природного, и стыдно, когда сам оказываешься рядом со своим текстом. Автор не полноценен как придаток к своему тексту, текст - как суррогат своего создателя. Когда читают мой текст, я отчуждаюсь от себя, я весь немею и каменею, потому что быть живым в присутствии своего текста - очень больно. Чувствительность обостряется до такой степени, что лучше окаменеть. Я уничтожаюсь, как будто меня нет в присутствии читателя. По коже пробегает озноб - избыток чувствительности перед тем, как ее потерять. Если Он(а) читает вполглаза, продолжая говорить со мной, - я ревную свой текст к себе: значит, он не забирает глубоко, не отвлекает от меня. Если Он(а) углубляется в текст и не обращает на меня внимания - я тревожусь по другой причине: какое же я, значит, ничтожество, раз текст не вызывает ни малейшего интереса к своему автору. И продолжающаяся болтовня, и затянувшееся молчание звучат как приговор тексту или приговор мне на основании текста. Быть писателем в присутствии своего читателя - значит ревновать себя к написанному и одновременно ревновать написанное к себе. Когда автор читает свое произведение вслух, и то ему неловко перед слушателями, хотя текст и озвучен, т.е. хотя бы условно переведен в "здесь и сейчас". Когда же твой текст читается при тебе в молчании, это модель страшного суда, когда ты уже не сможешь говорить - но будет читаться список твоих дел. Тебя будут судить не по сказанному, а по записанному, по твоему следу и отпечатку в книге жизни. Записанному, т.е. предназначенному для кого-то дальнего, кто вдруг оказывается здесь и сейчас. Еще раз оценил глубину выражения: "Страшно попасть в руки Бога живого". Как же не страшно, если даже попасться на глаза живому читающему тебя читателю - и то страшно.

5. Быть может, мысли и впрямь, как полагали в середине XIX века, - это тончайшие физиологические процессы в мозгу, какие-то смещения и набухания клеток, изгибы мембран, которые воспринимаются как мысли. Позитивизм? Самый неистовый идеализм был бы рад примкнуть к такому позитивизму. Ведь это значит, что воспринимаемое нами непосредственно как мысль может осуществляться как физический процесс в других мирах, где мысли Канта или Гегеля вспыхивают протуберанцами над неизвестными нам светилами, где рождаются целые вселенные, зачатые мыслью Платона или Ницше. Таково участие мысли - цитирую Р.-М.Рильке, - "в деле непрестанного превращения любимого видимого и ощутимого мира в невидимые вибрации и возбуждения нашей природы, вводящей новые частоты вибраций в вибрационные сферы вселенной. (А так как всякие виды материи во вселенной суть лишь различные проявления вибраций, то мы, таким образом, готовим не только интенсивности духовного рода, а, кто знает, может быть, новые тела, металлы, звездные туманности и созвездия)".

Всякое движение мысли начинается из пустоты, с точки ничто. Когда мне задают какой-нибудь вопрос: а что вы думаете об информационном взрыве.... о XXI веке... о судьбе русского постмодернизма....? - я чувствую себя загнанным в угол, в пространство нуля, в безразмерную точку, откуда надо начинать сначала. Я ничего не думаю о том или другом, именно потому, что думаю постоянно. У мысли нет готового содержания, и когда вопрос ей ставится предметно, сразу обнажается ее неукорененность, ее провал в пустоту и исход из пустоты. Я ничего не думаю, мне еще надо подумать, чтобы ответить. Растерянность. Мысль - это усилие мысли, мысль всегда в предстоящем, рождается из ничего. Тело застает свое место готовым в мире. Вот земля - и оно идет, отталкиваясь от нее. Вот вода - и оно плывет... А мысль не застает своего места в мире. Она беспривязная, подвешенная в пустоте.

Чтобы найти место в мире, ей нужно самой положить себе основание. Родить себя из себя. Мысль - саморожденное существо. Родить себя - значит найти в самой себе принцип саморазделения, самоотталкивания - мыслящее и мыслимое, объясняющее и объясняемое, аксиому и теорему, посылку и вывод. И вот мысль создает свою собственную землю, объявляет некий принцип, из которого выводит все остальное. Вода или огонь в древней натурфилософии. Число. Всеобщий разум. Бог. Идея. Абсолютный дух. Воля. Жизнь. Материя. Существование. Чаще всего мысль объявляет своим началом саму себя - но в виде расширенном, как если бы объясняемое само искало в себе принцип своего объяснения и выводило бы себя из вселенского разума, из всеобъемлющей божественной мысли. Но это иллюзия тела, которое покоится на превосходящем теле земли. Мысль пытается найти под собой более широкое основание - Мысль, Абсолютную Идею, Первопринцип, и действительно, во взаимодействии с таким первопринципом мысль обретает спокойствие и достоинство - но одновременно овеществляется, уподобляется телу, которое опирается на другое тело, сопоставимое по субстанции, но более протяженное.

Более глубокое самопонимание приводит мысль к развеществлению, к пониманию относительности всех своих основ, коль скоро они сами полагаются ею. Тогда мысль может впасть в отчаяние, подобно телу, которое зависает в пустоте и отчаянно пытается за что-то ухватиться, опереться на что-то вне себя - и ничего не находит, кроме собственных теней, "первопринципов", шатких опор, которые колеблются в момент прикосновения к ним. Постепенно приходит сознание, что мысль может успешно взаимодействовать с любым первопринципом, но что ее подлинный исток - пустота, ее призвание - хватать губами воздух, задыхаться, странствовать, не иметь места, где преклонить голову. Не мысль рождается из принципов, а принципы рождаются из мысли в ее попытке обосновать себя, обрести дом и лоно, уподобиться телу, в которое она заключена, создать свою идеальную землю. Ничто из того, что я мыслю, не обосновывает мысль, но само обосновывается ею, а мысль не имеет основы. Мысль имеет только мыслящего - позади, и только мыслимое - впереди себя. Мысли в голове мечутся, как тени, как призраки в дантовском аду. Может быть, человеческая голова - это и есть ад для мыслей. Они брошены туда за бесчестие, за похотливость, за связь с инстинктами вожделения и власти - и мечутся жалкие, почти слепые, как пленники в темной яме. Они творили вещи, миры - а теперь вынуждены только познавать их, начинать с нуля.

Только слово прокладывает мысли путь обратно к свету. Держась за золотую ниточку слова, мысль пробирается по темному лабиринту мозга и выходит обратно в мир, где она может заново соприкасаться с вещами и, пусть временно, их преображать. Слово - утешитель и спаситель мысли, ее Вергилий, путеводитель по темным кручам и расщелинам мозга.

И все-таки в мысли всегда остается темная сторона, какая-то сумеречность, скорбность, загробность. Мысль, даже самая светлая и блестящая, ведет за собой тень изгнанничества и отверженности. В том месте, откуда приходит мысль, всегда ночной облачный пейзаж, чуть озаренный призрачной луной. Небо затянуто мглою. Над мыслью, как над робким путником, проносятся бесы подсознания, кружат ее, сбивают с пути. Мчатся тучи, вьются тучи; Невидимкою луна Освещает снег летучий; Мутно небо, ночь мутна. Вот таков пейзаж сознания, через который проносятся вихри полусознания и бессознательного. Получается картина, близкая платоновской. Наша мысль - тень, отброшенная высшей реальностью, где мысли обладают собственным бытием, источают воздух и свет. Мозг - место ссылки, тюрьма для мыслей, где они заперты в нервные клетки. Свободное место мысли - вселенная, где мысль может пользоваться палитрой всех элементов и субстанций, чтобы создавать миры по своему образу и подобию. Познающая мысль - обезьяна мысли бытийствующей. Познающая мысль - как ребенок, подглядывающий в щелку двери за тем, что делают взрослые (Оставлена ли эта щель по небрежности или с умыслом?)

6. Я пишу, чтобы узнать, о чем я думаю. Я думаю, чтобы узнать нечто новое от самого себя. Почему от своего мышления узнаешь больше, чем из чтения чужих мыслей? Каждому даны свои собственные мысли, которые и значат для него больше, чем чужие, не потому что они от него исходят, а потому что они ему даны, переданы, доверены. Читая чужое, нельзя быть уверенным, что именно это тебе поручено для восприятия и поучения, но читая собственные мысли, нельзя сомневаться, что они обращены именно к тебе.

Удивительны две вещи. Во-первых, как можно из своих собственных мыслей узнавать то, чего я еще не знаю? Кто делится со мной моими же мыслями? Как можно приобретать новое знание от самого себя? Во-вторых, почему я хочу делиться своими мыслями с другими? Ведь они обращены ко мне? Если бы я был только автором этих мыслей, я не мог бы узнавать из них что-то новое для себя. Но поскольку я узнаю из них нечто новое для себя, очевидно, я являюсь скорее адресатом, чем автором этих мыслей. Если же я адресат, то почему у меня возникает потребность передавать их дальше, т.е. как бы занимать место их автора и передавать их другим адресатам? Вот, например, сегодня я узнал из своих мыслей кое-что новое о соотношении возможного, необходимого, невозможного и случайного, построил логический квадрат этих четырех модальных категорий, - то, чего не знал раньше ни от кого из читанных мною мыслителей. Собственно, мыслить потому и интересно, что постоянно узнаешь что-то новое, хотя и трудно бывает определить, насколько оно ново и для других. Поэтому перечитываешь гору литературы, чтобы отделить в своих мыслях то, что давно известно и ново только для тебя, - от того, что может быть новым и для других. Таким образом, в качестве адресата своих мыслей, я их сортирую на новые только для меня и новые также и для других, и первые оставляю при себе, а вторые пытаюсь передать другим. Основные трудности я испытываю, передавая мысли другим, - стараюсь как можно яснее их выразить, найти место для их публикации... Но что же я делаю с теми мыслями, которые новы только для меня? Убедившись в том, что они известны другим, поскольку высказывались уже раньше, прихожу ли я к выводу о том, что они менее ценные, чем те, что никому неизвестны? Похоже, что я беспокоюсь больше о том, чтобы передать другим то, что передано мне, и меньше о том, что же собственно мне передано и что я с этим должен делать.

Как возможно приобретать новое знание от самого себя? Откуда в моем уме берется то, чего я не знаю, - а если я этого не знаю, то как я могу это узнать? Но ведь все писатели, ученые, мыслители, те, кто производит новое знание, обычно приобретают его от самих себя. От кого же еще? От кого Эйнштейн узнал, что энергия - это произведение массы на квадрат скорости света? Он узнал это от самого себя, потом другие ученые проверили и подтвердили. Мыслить - это и значит приобретать новое знание от самого себя, тогда как исследовать, изучать, учиться значит приобретать знание у других. Мышление - это единственное знание, которое приобретается у себя.

Но как я могу приобретать у себя то, чего еще не имею - и кто во мне уже знает то, чего не знаю я? Кто имеет это знание о модальных категориях, которого я еще не имею и впервые извлекаю из своих мыслей? Как вообще возможно мыслить? Мыслить так же невозможно, как умирать. Умирать - это значит еще быть тем, кого уже нет. Мыслить - значит еще не знать то, что уже знаешь. У Платона знание приобретается путем анамнесиса, т.е. воспоминания о том, что бессмертная душа уже знает, приобрела в качестве знания внеопытно, до своего рождения (диалоги "Менон", "Федон"). Мышление, таким образом, есть припоминание известного, но забытого. Мышление и умирание взаимосвязаны, как восхождение души в дотелесное и послетелесное бытие. Отсюда философия есть размышление о смерти и приготовление к смерти, т.е. погружение в мир вечных идей, из которого душа выходит на свет и в который возвращается обратно. Анамнесис есть связь души с дожизненным бытием через мышление-припоминание, а философия есть связь души с послежизненным бытием через размышление о смерти и ее моральное преодоление.

Между мышлением и умиранием обнаруживается то общее, что они соединяют бренное тело с миром вечных идей, притом, что умирание есть процесс выхода из времени, а мышление - процесс вхождения в вечность. Парадоксальность и невозможность мышления и умирания - в их пограничности между двумя мирами, которым одновременно принадлежит человек, так что он знает там то, чего не знает здесь, и не есть здесь то, что он есть там. Мыслить - знать то (метафизически), чего не знаешь (эмпирически), умирать - быть тем (метафизически), чего нет (физически). Речь идет о мальчике-рабе, который никогда не изучал геометрии, но в ответах на вопросы Сократа обнаруживает ее знание: "Сократ: А ведь найти знания в самом себе - это и значит припомнить, не так ли? Менон. Конечно. Сократ. Значит, то знание, которое у него (мальчика) есть сейчас, он либо когда-то приобрел, либо оно всегда у него было? /.../ Так если правда обо всем сущем живет у нас в душе, а сама душа бессмертна, то не следует ли нам смело пускаться в поиски и припоминать то, чего мы сейчас не знаем, то есть не помним?" (Платон, "Менон", 85 D - B)

Я не считаю, что идеи нам целиком врождены, скорее, нам даны только потенции, семена, "почки" идей, которые набухают и развертываются в ходе напряженного мышления. Поэтому "узнавание нового от самого себя" не есть только припоминание забытого, ранее известного, но и процесс мышления, то есть добывание нового из ячеек собственного мозга, конструктивная деятельность ума, который одновременно создает нечто и сообщает мне о созданном.

Мышление - это не вспоминание ранее известного и потом забытого, а такой же рост клеток в мозгу, как в земле происходит рост семян (разумеется, нейроны растут не пространственно, а структурно, образуя новые сигнальные связи, усложняя и ускоряя свой энергообмен и т.д.). Есть три основных среза сознания, которые легче всего объяснить сравнением с жизнью растения. Есть семя, некий прообраз, из которого развертывается форма растения, "мыслящего тростника": это анамнесис, припоминание начальных идей, каких-то доопытных структур сознания. Есть солнечные лучи и дождевая вода, которые питают семя и выталкивают его из кожуры, встраиваются в клетки растения: это образование, чтение, познание, поступающая извне информация. Но между анамнесисом и информацией, между семенем и его питанием, есть еще и чудесная жизнь самого растения, его зеленое прохладное тело, его яркие, жадные цветы, которые привлекают пчел, его подземные корни, которые обволакивают округу. Откуда берется это растение? Ни в семени его нет, ни в земле, ни в дождевой воде, ни в солнечном свете. Вот так и мышление ново по отношению к глубинным доопытным зародышам идей и по отношению к внешнему океану знаний. В мышлении возникает нечто, что я могу узнать только от самого себя, а от меня это могут узнать и другие.