В гонке за быстрыми деньгами издательства загоняют в угол и себя, и литературу В прошлую пятницу в одной из бесчисленных телевикторин молодой человек, несмотря на сострадательные подсказки диджея, так и не вспомнил автора «Мертвых душ»....

В гонке за быстрыми деньгами издательства загоняют в угол и себя, и литературу

В

прошлую пятницу в одной из бесчисленных телевикторин молодой человек, несмотря на сострадательные подсказки диджея, так и не вспомнил автора «Мертвых душ». Зато без запинки назвал попсового певца по какой-то очень интимной примете. Скорее всего кругозор данного юноши был бы тем же самым при любых гуманитарных обстоятельствах, но почему-то именно с этой секунды мое доселе весьма благодушное отношение к победному шествию массовой культуры изменилось. Я затосковала и занервничала. Слегка меня утешил, по крайней мере в части художественной литературы, Борис КУЗЬМИНСКИЙ, известный критик и переводчик, заместитель главного редактора молодого московского издательства «Пальмира». Он уверен, что, если издательства, зацикленные на ходовом бульварном чтиве, не сменят ориентацию и не начнут печатать приличные книги, они обречены…

– Г

ода полтора как издательский бизнес испытывает спад: неуклонно снижаются продажи, а следовательно, и тиражи. Время сверхприбылей середины девяностых безвозвратно миновало. Но все нынешние успешные издательства утвердились на рынке именно тогда; создавшие их люди не желают мириться с тем, что лафа закончилась. И до сих пор закладываются на годовую прибыль в 15%, какую дает телевидение. Между тем стабильная прибыль цивилизованного европейского издательства, например «Галлимар», – менее одного процента, и там это считается нормальным...

Крупные издательства сейчас похожи на заводы. Люди здесь крутятся как белки в колесе; это вам не советские конторы, где сидели милые дамы и пили чай, перемывая косточки знакомым. Руководство требует, чтобы каждая книга приносила быструю прибыль. Если первый тираж не реализован в течение полутора месяцев, проект могут счесть неэффективным.

Созданы помпезные отделы маркетинга. Маркетологи, начитавшись переводных учебных пособий, занялись вычленением «ядерных целевых групп» покупателей для каждого планируемого названия: образование, уровень доходов, возраст – непременно с точностью до пяти лет. А ведь к товару, который включает в себя кроме материальной и духовную составляющую, нельзя подходить с позиций, например, обувного маркетинга. Да, обувь тридцать восьмого размера не купит женщина с ножкой на тридцать пятый. Но с книгой-то иначе. Вот у «Мастера и Маргариты» – какая ядерная целевая аудитория? С двадцати лет до двадцати пяти или с сорока до сорока пяти?..

Издатели-левиафаны, не думая о послезавтрашнем дне, пытаются паразитировать на именах – досуха выдаивают собственных блокбастерных авторов или перекупают писателей, раскрученных мелкими и средними издательствами. Выдавливают последние соки из узкого количества авторов и жанров. Еще несколько лет на этом можно продержаться. А потом?

Новое время приватно. Люди уходят в частную жизнь, им теперь важнее не то, что их роднит с другими, а то, что отличает. Девяностые с их неистовыми амбициями, когда каждую фразу хотелось выбить золотом на мраморе и поднять этот камень как можно выше, чтобы как можно больше народу его увидело, закончились и для литературы. Книга же как изделие приватна изначально. Особенно у нас в России, где книжный рынок имеет очень давние, сложные и тонкие традиции. Заходя в книжный магазин, человек заходит в пространство собственной интимности. Он ищет на полке своего личного автора. И в этот момент прямое рекламное воздействие на него как представителя «группы» почти наверняка вызовет отторжение.

Популярным писатель у нас становится по воле таинственных ноосферных законов. Тот же Акунин прославился совсем не благодаря издателю Захарову. Издатель как раз сделал все, чтобы угробить проект «Акунин». Книги о Фандорине два года лежали на полках невостребованные, в очень плохих обложках. За все время новейшего капитализма в России не было ни одной успешной книжной пиар-кампании, если не считать тех, которые начинались уже после того, как писатель стал популярным, а значит, по большому счету были не нужны.

Было бы странно думать, что Маринина или Бушков – идеал современного российского читателя. Однако у покупателя книги нет рычагов, которыми он мог бы активно воздействовать на издателя. У покупателя пищевых продуктов такие рычаги есть. Потребители могут обанкротить Черкизовский мясокомбинат и обеспечить процветание Микояновскому, покупая одни сосиски и бойкотируя другие.

С книжками сложнее. Они не поступают прямо из издательств в магазины, особенно провинциальные. Есть промежуточная инстанция – оптовики; для них торговля книгами – это просто торговля, а книга – просто товар, который надо как можно быстрее продать. Оптовики не читают книг, даже хитовых. Но именно они заказывают издателям музыку. Оптовику интересен так называемый активный клиент, то есть тот, который покупает минимум одну книгу в неделю. Это читатель детектива или боевика: серьезную литературу нельзя поглощать тоннами. И, чтобы не рисковать, оптовик затаривается Бушковым и Марининой. На его месте так поступал бы каждый.

В результате у нас львиная доля выпускаемых книг – детективы. А в реальной пишущей России все наоборот: ее коронный жанр – психологическая проза, издателями толком не востребованная. Литературная картина, которая проявляется на рынке, роковым образом не совпадает с реальной. В издательском «самотеке» очень много, гораздо больше, чем принято считать, по-настоящему талантливых «нежанровых» рукописей, особенно из провинции; рукописей, которые необходимо публиковать.

Когда я вплотную столкнулся с этим, меня поразило – как много! Причем талантливые писатели сосредоточены в основном не в Москве. Здесь сосредоточены талантливые бизнесмены и менеджеры.

Поддержать серьезную словесность способна лишь кардинальная, возможно – насильственная перестройка системы оптовой торговли. Почему в Советском Союзе книги так недорого стоили, а писатели так хорошо жили? Издаешь один роман в три года — и отлично себя чувствуешь. Это была плата за лояльность – да, но не только. Еще и твердый процент с реализации огромных тиражей, раскупаемость которых обеспечивала единая система распространения. И сейчас в России книга психологической прозы без всякого коммерческого риска может издаваться тиражом не три–пять, а пятьдесят тысяч – если будет существовать профессионально заточенная структура, которая донесет пятьдесят тысяч книг до их пятидесяти тысяч адресатов.

Увы, похоже, издательства, которые встали на ноги и начали процветать в девяностые, обречены, они не смогут перестроиться по сугубо психологическим причинам. В отрасль должен прийти иной, более цивилизованный тип бизнесмена. Но к тому времени, когда это случится, новую русскую литературу очень сильно проредят, выпалывая злаки вместо сорняков. Словесность 2000-х гораздо беднее, чем могла быть.

Это ведь заблуждение, что рукописи не горят. В середине восьмидесятых существовало два новых направления в русской поэзии – метаметафоризм и концептуализм. И концептуализм абсолютно победил. Это не значит, что он был сильнее и правильнее. Он был востребованнее в контексте той эпохи. Концептуалистов принимали на «ура», метаметафористов игнорировали. В результате пересохло уникальное, не имеющее аналогов течение русской поэзии.

Политикой быстрых денег крупные издательства загоняют в угол и серьезную литературу, и прежде всего самих себя. Первая книга талантливого автора, как правило, самая яркая. А у нас как раз первую книгу опубликовать практически невозможно. С тех пор как существует промышленное книгоиздание, с середины девятнадцатого века, действует закон: дебютная книга всегда убыточна. И если бы тогдашние книгоиздатели подходили к авторам с нашими мерками, у нас не было бы литературной классики.

Стандартная ситуация: молодой человек написал очень хороший роман. У издателей в лучшем случае возникает вопрос: «А у него есть еще пять? Один роман мы раскручивать не будем». Но это бред! Сейчас никто не станет годами сочинять в стол. Если первый роман не издан, второго автор, скорее всего, уже не напишет. Помается, помается — и устроится на биржу брокером.

У нас сейчас есть все предпосылки для расцвета литературы. Если сравнить с Францией или Италией — современная русская словесность на порядок лучше и ярче. Это заметно любому, кто пропускает сквозь себя поток рукописей, но этого не видно на прилавках. В Европе издается все, более или менее заслуживающее внимания. Да, бизнес не может быть благотворительным, и оптовиков на благотворительность не уломаешь. Но есть возможность хотя бы балансировать, финансируя одни проекты за счет других, таким образом обеспечивая будущее литературе – а значит, и себе как издателю.