ОТБОРОЧНЫЙ ТУР НАЦИОНАЛЬНЫХ ИДЕЙ

СПОРТ

Футбол, который я здесь вижу и ощущаю, как будто вернулся в свое изначальное состояние народной игры, забавы для плебса. Интервью тренеров, прогнозы игроков, заявления специалистов, анализ экспертов — все это не доносится сюда, на самый...

Футбол, который я здесь вижу и ощущаю, как будто вернулся в свое изначальное состояние народной игры, забавы для плебса. Интервью тренеров, прогнозы игроков, заявления специалистов, анализ экспертов — все это не доносится сюда, на самый низ пирамиды. Тысячные разноязыкие толпы болельщиков, бродящие по улочкам португальских городов, выпивающие гектолитры пива, съезжающиеся за три часа до матчей к стадионам, газет не читают и ленты новостей в интернете не смотрят. Единственный источник информации для них — это телевизор, дающий возможность увидеть игру тем, у кого нет билета. А еще — на следующей день после игры посмотреть повторы голов.

Телевизоры повсюду. В любом баре средней руки их штуки по три, а в барах посолиднее на стенах висят экраны, а под потолками — проекторы. На таких экранах игроки при средних планах видны чуть ли не в натуральную величину. На грифельных досках перед входом в рестораны пишут, какая сегодня подается рыба — копченые сардины, копченая макрель! — и какой можно посмотреть матч. Торговцы морскими ракушками, браслетами, майками в цветах сборных и орешками выставляют телевизоры рядом со своими палатками, под белыми тентами — не для публики, а для себя. Они сидят на табуретках, наклонившись вперед, уперев локти в колени, и внимательно следят за передвижением маленьких фигурок на маленьких экранах.

Кажется, тут есть представители всех европейских народов, включая тех, чьи сборные не пробились на этот праздник жизни. Пару дней назад я с удивлением увидел финнов, селившихся в мой отель. Похоже, северные парни только тут узнали, что сборная их страны в финальную часть Евро-2004 не попала. Это открытие так потрясло их, что они всю ночь оглашали окрестности громкими воплями и зычной руганью. Утром в ресторане, в восемь часов утра, я наблюдал одинокого пожилого финна, который, сидя за пустым столом, печально качал седой головой, слушая итальянские арии, которые тут заводят для услады питающихся. Официантка спросила, что он хочет. «White wine». «No white wine!» — отвечала она с раздражением. «No red wine! No blue wine! No yellow wine! Bar is closed!» — отвечала жестокосердная и, взяв финна под локоток, вывела его вон.

Бары здесь поделились по национальному признаку. Есть бар, где над входом висит большой английский флаг и где не подают ничего, кроме пива, есть голландский бар, на моих глазах превратившийся из ординарного заведения в яркую и веселую достопримечательность. Всего-то для этого понадобилось десяток литров оранжевой краски, покрывшей стены, сотня оранжевых шариков и пара сотен треугольных оранжевых флажков, развешанных над улицей. Есть и русский бар, над которым висит гигантский трехцветный флаг с орлом и где подают еду, сама мысль о которой вызывает ужас в раскаленный полдень: щи, бефстроганов, пельмени. Все бары открыты практически круглосуточно — сейчас самое лучшее время делать деньги! — и лишь владельцев русского бара отличает особенный взгляд на бизнес. Как-то я заглянул туда и на закрытой двери прочел написанное от руки объявление: «Ушли на пляж до 16.30. Заходите позже».

Англичане, конечно, несравнимо лучше финнов разбираются в футбольной ситуации. Эти поклонники Бекхэма и ненавистники Зидана здесь самые яростные, самые агрессивные. Я специально пошел посмотреть на них в их бар во время игры Англии с Францией. Зрелище незабываемое. Посредине полутемного бара стоял белобрысый толстяк, завернувшийся в британский флаг. На коротко стриженной голове широкой малярной кистью нарисован красный крест, а из-под флага торчали толстые ноги в белых кроссовках. Маленькие поросячьи глазки глядели в экран неотрывно — так, будто это не живые человеческие глаза, а пластмассовая отливка. Выражение в глазках появлялось только тогда, когда по залу проходила официантка в топе, обтягивающем грудь и обнажавшем гладкий загорелый живот, — тогда это было выражение кота, увидевшего опрометчивую мышь.

Сзади меня стоял парень в красной футболке с тремя английскими львами. Он, как и все, пил пиво и на первый взгляд производил впечатление человека уравновешенного или, по крайней мере, вменяемого. Но только на первый взгляд. В особо напряженные моменты игры он впадал в паранойю и, отпихнув меня плечом, вылетал к большому экрану и орал на французов. Он бесновался, размахивал руками, грозил Анри и Трезеге смертью и сыпал словами, из которых я понимал только «fucking», произносимое с вылетающей изо рта слюной. Все французы были «fucking». Когда на экране появлялись французские болельщики — море синих маек, мужик, размахивающий живым галльским петухом, — у всех ста англичан в баре сжимались кулаки, напрягались предплечья, каменели лица, и они затягивали длинную боевую песнь без слов — протяжный вой воинов Алой и Белой розы, уже приготовивших мечи, секиры и топоры. Маленький англичанин в бриджах, едва достававший до нижнего края экрана головой, в эти моменты козлом скакал на авансцене, в одну минуту нанося десяток хуков и апперкотов. Когда же мяч попал Бартезу в лицо, все бурно обрадовались и долго переговаривались, обсуждая эту большую удачу английского футбола.

Чем ближе был матч к концу, тем страшнее было на них смотреть. Когда Бекхэм не забил пенальти, в баре воцарилась тишина похорон. Они уже не вопили, а молили: «Comе on, boys!». Когда Зидан забил первый гол, бар вдруг вздохнул — трогательно, по-детски, а когда Зидан забил пенальти, я ощутил сердечную боль за этих людей. Они сидели и стояли с пивом в руках, сплотившись, тесной группой, с опустошенными лицами. Я встретился с одним из них глазами — это были человеческие глаза, просящие о понимании. Мы оба покачали головами.

Экран, перед которым они бесновались, мешал им — эта тонкая белая полоска не пускала их туда, на стадион, в накаленное страстями пространство, где они могли бы пустить в ход кулаки. Они прыгали и орали перед экраном, как папуасы перед пуленепробиваемым стеклом, не понимающие, почему оно их не пропускает. Но так этого оставить они не могли. Весь вечер после игры они провели в пьяном трансе на маленькой площади между барами, где двое их соотечественников, выставив аппаратуру на улицу, играли старые рок-н-роллы. Некоторые фанаты были голые, завернутые в прозрачные тюлевые занавески, которые они сорвали в номерах отеля. Затем последовала месть, причем пострадал не ненавистный экран и не мерзкие французы, а ни в чем не повинный португальский магазин, торгующий тарелками. Бросок бутылки — и стекло разлетелось вдребезги. Поздно ночью я слышал в окно вопли и не знал, что это идет бой английских фанатов с полицией. Утром зеленые полицейские автобусы доставляли арестованных к суду, перед которым наши болельщики в виде протеста против репрессий развернули российские флаги. Обсуждалась и российская специальная операция — как силами наших фанатов отбить у полиции англичан.

Тут достаточно крутых парней и горячих, подогретых алкоголем голов, чтобы учинить что-нибудь подобное. Я видел тут нашего болельщика, выезжающего на матчи с беременной женой и имеющего на руке татуировку, которая представляет собой номер его группы крови и резус-фактор. Человек, что называется, хорошо подготовился.

Я подготовился несколько хуже и в одной ситуации, о которой тут не место рассказывать, получил удар по правому боку, отчего на сутки разучился дышать. Боль при каждом вдохе, однако, послужила поводом для знакомства с милейшим англичанином доктором Ландау, живущим в Албуфейре уже пятнадцать лет. Доктор заверил меня, что перелом ребра все равно никак не лечится, а потому вот таблетки вольтарена, которые помогут мне дышать, а в остальном помогут от трех до шести недель ожидания, пока пройдет или срастется. С помощью вольтарена, в обед запиваемого белым вином, я действительно стал дышать и даже сочинять тексты, а вид мрачного англичанина, с которым я столкнулся на улице, доказал мне, что нечего маяться пустяками. Узкоплечий высокий англичанин прошествовал мимо меня с каменным лицом, очень медленно, как будто умышленно давал мне побольше времени рассмотреть его физиономию. Его лоб имел вмятину и был зашит простой черной ниткой, словно отмотанной с катушки. Хвостики нитки торчали изо лба. Что такому человеку подраться с португальским спецназовцем или даже с его ротвейлером?

Голландцы болеют по-другому. В их баре в дни, когда Голландия не играет, царит приятная атмосфера — что-то среднее между богемным и студенческим клубом. Я, уже привыкший к обилию вокруг рож и морд с самыми зверскими выражениями, здесь ощутил себя среди своих. Интеллигентные молодые люди, тихо беседуя, попивают пиво. Никто не грозится никого убить — вот приятная неожиданность! Вообще голландцы в отличие от наших, англичан и немцев не чувствуют себя военнообязанными, то есть не носят круглосуточно футболки цветов сборной и не завертываются по каждому поводу во флаги. Их цвет появляется на улицах только в день игры, нарастает от утра к вечеру — и вот к началу матча узкая улочка у голландского бара становится сплошь оранжевой. Десятки людей стоят на деревянном помосте, прижавшись спинами к стенам, и смотрят на вывешенные на улице телевизоры. Толпа плотная, но парень в футболке Эдгара Давидса и с голландским флажком на щеке с улыбкой уступает мне место — немыслимая человеческая щедрость в эпоху толп и толкучки!

К голландцам в гости пришли пять немцев. Один из них — с большим немецким флагом, которым он истово размахивает полтора часа подряд. Этот человек в колпаке черно-красно-золотых цветов орет хриплым голосом весь матч, четверо других подхватывают. Они беспрерывно кричат: «Jetzt geht's los!* », а в кратких перерывах между воплями гордо сообщают о своей роли: «Deutschland against the world!». Пять немцев перекрикивают сто голландцев по простой причине: голландцы не кричат. Они смотрят на немцев с высоты своего помоста со спокойным любопытством, как может смотреть цивилизованный человек на варваров, пожирающих сырое мясо, — и только изредка, когда немцы очень уж расходятся и впадают в манию величия, осаживают тевтонов, скандируя несколько минут всего одно слово: «Holland!». Это звучит решительно и мощно. А в остальное время они поют.

Да, голландцы поют — я никогда нигде не видел столь музыкальной толпы, наделенной слухом и чувством ритма. Двое парней рядом со мной исполнили негромко, как бы сами для себя, песенку, состоящую из одних нарастающих «на-на-на» и заканчивающуюся ритмичным «Яп Стам!», — готовый номер для хорошего джаза. В момент апофеоза, когда сборная Голландии пошла вперед, сто человек вдруг запели попурри из оперных мелодий, а когда ван Нистелрой наконец забил гол, они проскандировали, с ироничным любопытством глядя в сторону немцев: «Jetzt geht's los!».

Голландцы хороши — в них есть свобода людей, привыкших к свободной любви и смешению рас. Стоя на улочке перед телевизорами, они обнимают своих девушек и почти все время улыбаются. Их девушки красивы не по канонам гламурных журналов — у них ясные лица и широкие бедра, и они привлекательнее длинноногих кукол Барби с неестественными фигурами, созданными для проходов по подиуму, а не для любви. Девушки тоже в оранжевых футболках. На шее одной из них висит гирлянда из бумажных цветов в цветах голландского флага, а в ушах — длинные янтарные сережки чуть ли не до плеч. Официантки в баре тоже голландки, они, в оранжевых майках и лихих широкополых оранжевых шляпах, весело скользят по толпе с подносами в руках. Легкими, почти незаметными и вполне эротическими касаниями обнаженных рук и обтянутых джинсами бедер они прокладывают себе дорогу среди веселых мужчин. И смеются — не потому, что так велел хозяин, а потому, что им правда весело.

В мужчинах-голландцах есть что-то артистическое, как будто эти жители Амстердама, Гааги и Гарлема все как один — художники мансард или непризнанные поэты. Я запомнил одного из них, с красивым фотогеничным лицом — смесь Роберта Редфорда и Роберта де Ниро — с выгоревшими добела волосами, в оранжевой шелковой рубашке с жабо, у которой в связи с жуткой жарой оторваны рукава. Рукава выдернуты с корнем, из швов торчат нитки. И в этой рубашке с выдернутыми рукавами было что-то шикарное, какой-то жест, какой-то шик…

Немец, всю игру своим флагом смахивавший на меня пивную пену с чужих бокалов, оказался вполне миролюбивым бюргером, имеющим дома две кошки и четыре собаки. Я поговорил с ним. Жена у него голландка, она стояла рядом в оранжевой футболке под номером десять, и после игры он предъявлял ее всем окружающим как доказательство своих мирных намерений. Он вовсе не был настроен агрессивно, как могло показаться по его хриплым воплям и насмешкам, которые он пускал в сторону голландцев. Он называл их, например, «buntes Eierlikor»** — намек на разноцветную голландскую жизнь, а также на команду, в которой под оранжевым стягом собраны белые и темнокожие. Этот человек в шутовском колпаке, подпрыгивавший, высоко задирая колени, дурачился, изображая агрессию и разыгрывая суровость, валял дурака, как и подобает человеку на карнавале.

Но самый удивительный образец карнавального чувства и искренней страсти я видел в день, когда Италия сыграла вничью с Данией. Италия была фаворитом и должна была выигрывать. И вот по городу, по его узким улочкам, идущим вверх, шел молодой итальянец с итальянским флагом. Он был высок и худ, на нем были подвернутые серые штаны, а на ногах — пляжные шлепанцы, в которых тут, впрочем, ходят повсюду. Флаг был без древка, одно полотнище, и чего только он с ним не вытворял! Он нес его на вытянутых вперед руках, накидывал на плечи, косо поднимал вверх, размахивал им с широкой амплитудой. Он то шел по узкому тротуару, то соскакивал на мостовую и шагал прямо навстречу машинам, которые тормозили и приветственно гудели ему.

Я шел за ним долго, мы уже давно оставили за собой карнавальный центр, усыпанный барами, и шагали по обыденным улицам с многоэтажками, магазинчиками и заброшенными кафе, в которых никто не сидел. И все это время он пел и причитал в голос. На итальянском я знаю всего несколько слов и выражений, но я понимал его полностью, до последнего звука — он пел про свое горе, и про прекрасную Италию, которую постигло несчастье, и про свою оконченную жизнь, и про Дель Пьеро, который обманул все надежды, и про Тотти, который обещал, да не сделал. На крутом подъеме я обогнал его, чтобы посмотреть ему в лицо, — у него было худое загорелое лицо в очках в черной проволочной оправе, и на щеках что-то было написано шариковой ручкой. В раскаленной солнцем пыли на углу играли дети, они спросили его: «Italia?», и он кивнул, и тогда дочерна загорелая девочка лет семи, смеясь, брутальным жестом крошечной ручки показала большим пальцем вниз, приговаривая его, и итальянец схватился за голову, засмеялся и заплакал.

• Теперь начинается!

** Пестрый яичный ликер.