СОРОКИН ПОПАЛ В СВОЕ «ГОЛУБОЕ САЛО»?

ТЕАТРАЛЬНЫЙ БИНОКЛЬ

Капустник в скорбном доме — проверенный жанр «Новой драмы». В 2005-м было «Бытие № 2» Ивана Вырыпаева. В 2003-м — «Пленные духи» братьев Пресняковых: там, правда, психиатрическую клинику заменяли собой Шахматово (имение Блока) и Боблово...

Капустник в скорбном доме — проверенный жанр «Новой драмы». В
2005-м было «Бытие № 2» Ивана Вырыпаева. В 2003-м — «Пленные духи» братьев
Пресняковых: там, правда, психиатрическую клинику заменяли собой Шахматово
(имение Блока) и Боблово (имение Менделеевых). Но вышло все то же: Блок с
матушкой Александрой Андреевной, Андрей Белый, Любовь Менделеева-Блок — психи в
пучке, жили смешно, а кончили скверно.

Были на «Новой драме» и капустники поскромнее в декорациях
палаты неизлечимых. Скажем, пьеса Ильи Тилькина «Овощи» в 2004 году. (Где она
теперь, пьеса Ильи Тилькина «Овощи»?)

На фестивале 2006 года эту функцию выполнил спектакль Андрея
Могучего «НЕ HAMLET» по пьесе Владимира Сорокина «Дисморфомания».

Первая сцена — «театр без слов» (или почти без слов). «Лицедей»
Анвар Либабов в глухом москвошвеевском костюме фекального цвета на фоне унылого
советского клубного кумача, тоскливых фестонов на канцелярских кнопках похож на
всех дремучих лекторов по истмату, какие оттоптались по стране за 70 лет.

Либабов идет суетливо, боком. Даже руки кажутся длинными,
обезьяньими.

Все пыльно, уныло, сломано. Лекторская кафедра грубо раскрашена
под орех. Ящик визжит и не держит клеенчатую папку с конспектами образца
1949-го.

В эту кафедру, как таежный сектант-дыромол в ямку, актер глухо
бормочет слова.

Так и задумано, чтобы тоскливый бред Лектора, тонущего в киселе
собственных познаний, не был слышен. Советское радение не требовало смысла.

Из «глоссолалии» раза два вылетают отличные формулы вроде
«котлетные массы закрытого типа». (В «Дисморфомании» этой строки нет. Найти
источник, перечитав полный корпус текстов Владимира Сорокина, духу не
хватило).

В спектакле «Меж собакой и волком» (на мой взгляд, лучшем у
Андрея Могучего) ощущение заснеженной Волги и человечка, потерянного на зимнем
берегу, создавалось шелестом занавеса-пленки, кинжальным светом в синей тьме. В
первой сцене «НЕ HAMLET», так же безошибочно нажимая на наши зрительные
рецепторы, на память подкорки, режиссер и сценограф Эмиль Капелюш вызывают у
отставного «совка», экс-частицы «котлетных масс закрытого типа» обреченную тоску
и ненависть обывателя 1970-х, навеки заколдованного бормотком Лекторов, пыльной
магической чертой кумачовых занавесов.

Видимо, поклонники Сорокина в 1980-х услышали в «Очереди» и
«Сердцах четырех» ту же ненависть. Искали в его текстах амулет против «красной
магии».

Но после первой сцены Могучему уже некуда было отступать.
Началась пьеса «Дисморфомания» как она есть. С историями болезни персонажей:
«Наполняла рвотными массами стеклянные банки, держала их в холодильнике,
периодически открывая холодильник и рассматривая». С основным ее сюжетом:
больные играют спектакль — смесь «Гамлета» с «Ромео и Джульеттой». Из этого
меланжа на 2/3 пьеса Сорокина и состоит.

Играют пациенты очень плохо: они больны. Иногда выскакивает
Сержант (введенный театром) и рычит что-то про березки и любовь к Родине.
Классический рецепт смелости по нашим временам: если не мат и не фекалии, так уж
патриотизм — продвинутого зрителя патриотизм шокирует даже больше. А иногда на
авансцене пляшет припанкованная группа «Страх уйдет» в малиновом базарном
люрексе.

Насколько точно «работал с подкоркой» театр в первой сцене,
настолько небрежно, наотмашь, соскребая в кучу все штампы «постмодернизма» и
«соцарта» (а этих штампов уже не меньше, чем было их в прозе о покорителях
целины), действует далее. Под вопли группы «Страх уйдет», рычание Сержанта и
«клубничку» Кормилицы, под мелькающий красный свет привокзальных «найтклабов»
первый акт тянулся, тянулся, тянулся.

Так что в сознании осталась и колотилась единственная строка из
пьесы Сорокина: «Инъекция чистого гноя, инъекция чистого гноя, инъекция чистого
гноя…».

Прерву цитату: в «Дисморфомании» формула повторена девять
раз.

И все-таки кое-кто не выдержал процедуры. Минут за пять до
антракта в партере Центра Мейерхольда встали, не сговариваясь, два
андерсеновских мальчика (из «Голого короля», вестимо). И решительно стали
пробираться к дверям.

Тут началась самая неприличная интермедия в этом радикальном
действе. До того «котлетные массы закрытого типа» сидели смирно и обреченно, как
на партсобрании. Но за «мальчиками» в разных местах зала зашуршали, заструились
к выходу сразу человек сорок.

Как вышеупомянутые массы — на волю из мясорубки.

Остановить публику было невозможно: «андерсеновские мальчики»
дали людям санкцию верить своему здравому смыслу.

Одного мальчика звали Олег Павлович Табаков.

Другого — Марк Анатольевич Захаров.

А на другое утро была встреча с Андреем Могучим в фестивальном
клубе «Новой драмы». И стало известно: вчера на спектакле был сам Владимир
Сорокин. Он тоже покинул театр раньше времени и в слезах. Сообщил общим друзьям,
что «Дисморфомания» — подлинная трагедия. Могучий же не понял замысла и
превратил ее в балаган. Теперь драматург хочет подать в суд на режиссера.

Это тоже был славный скетч — в фестивальном клубе. Критики
шептались: «Чего вообще Могучий за это взялся? Было смешно, когда он пересмеивал
Гоцци. Но как пародировать пародию? Как деконструировать пустое место?»

А лучше всего удалась реплика из зала. Вскочила барышня лет
двадцати:

— Андрей! — энергично сказала она. — Я готова продавать билеты
на ваш суд с Сорокиным. Не прошу эксклюзива… но верю в коммерческий успех!

Вау, дивный новый мир! Тебе не надо просить эксклюзива в наших
мозгах: ты давно победил. Деконструкция некоммерческих рефлексов прошла по
полной.

Вот и молодая русская пресса теперь, желая похвалить режиссера
какого или писателя, уважительно пишет о нем «скандально известный». Чаще всего
без повода. Просто более высокой оценки творчества в «дивном новом мире»
нет.

Однако Сорокин ее действительно заслужил и выслужил. Я не о
глупых «Идущих вместе», не о думском запросе в Большой театр касаемо абсолютно
цензурных, без гноя и рвотных масс (и оттого достаточно скучных) «Детей
Розенталя».

Глядючи, как театральный народ с неприличным облегчением на
лицах бежит к дверям вслед за Табаковым, узнав с умилением, что Могучий не понял
и извратил трагический замысел «Дисморфомании», отчего и провалился спектакль, я
все вспоминала главную книгу Сорокина с ее эпиграфом «В мире больше идолов, чем
реальных вещей…» (Фридрих Ницше «Сумерки идолов»). Книгу яркую, живописно
раскинутую, как рвота в полуночном метро. А именно «Голубое сало».

Чего там только не было — в этой дикой парче «альтернативного
СССР»! Под сорокинскую «философию молотом» попал не только, к примеру, Алексей
Толстой: в 1999 году это было б уже банально, как проза без мата и патанатомии.
Среди гноя, Китая, Лубянки, патриотизма, гомосексуализма, соцреализма (да вы
сами знаете весь джентльменский набор) была еще пара идолов. По-моему, рвотных
масс деконструкции им досталось больше всех.

Там под кремлевскими башнями выла хуже стрелецкой женки,
задирала по самое не могу вшивые лохмотья, показывала венерическую патанатомию
(за подробным описанием отсылаю к роману) и лизала Сталину сапоги юродивая ААА.
Потом бежала брататься с другом-стихотворцем, сладкоежкой, только отпущенным с
Лубянки, по имени Осип. А Осип хвастался, что заложил всех.

Надо б, конечно, сальце цитировать (а то мне встречались
поклонники этой книги, сроду ее не открывавшие… впрочем, и это черта Большого
Стиля Эпохи).

Но трудно выбрать абзац, который газетная бумага стерпит. Да и
меня при поисках в тексте начинает трясти та же ярость, что и в 1999-м… Вот
разве это:

— Приходи вечером в «Стрельну»! Я тюремное читать буду! Новая
книга, ААА! Ради этого и садился, …аный в рот! (кричит Осип юродивой. —
Е.Д.)

Конечно, от обвинения в диффамации Сорокин был прикрыт: Осип
«Голубого сала» не Мандельштам, ААА не Ахматова, всякий юрист докажет.

Да и «андерсеновских мальчиков» тогда не нашлось: царили смех и
ликование.

Кровных потомков, живых доселе, эти люди не оставили. Кому ж
обижаться?

И все же порыв автора «Голубого сала» подать в суд на режиссера
Могучего (не разглядел в «Дисморфомании» глубин подлинной трагедии) делает
писателя Сорокина невыразимо пикантным. Хоть за щечку ущипни…

Может, и сам Владимир Георгиевич недоглядел глубины чьей-то
трагедии, а?

О «симметричном ответе судьбы», об исторической справедливости
говорить не стоит. Какая может быть справедливость на …надцатом году развитого
деконструктивизма? Справедливость — явный знак присутствия смысла. А мы от него
защищены.

Но шоу выйдет лихим: права девушка, застолбившая продажу
билетов на суд. Да и режиссер действительно извратил авторский текст
«Дисморфомании». Он, скажем, полностью игнорировал ряд ремарок.

У Сорокина повторено раз пять: «Король и Королева стоя мочатся
на пол».

А петербургская труппа Могучего — так ни разу и не напысала на
сцену.

P.S. На «Новой драме»-2006 спектакль «HE HAMLET» получил «Приз
зрительских симпатий». Как за этот приз голосовали ногами — см. выше.

В других номинациях выбор был какой-то замшелый. Т.е.
осмысленный. Гран-при получил «ДОК.ТОР» (документальная пьеса Елены Исаевой,
режиссер — Владимир Панков, Театр.doc). Лучшая актриса — Анна Галинова (она
замечательно играет Людмилу Правик, вдову пожарника Чернобыльской АЭС в
спектакле Йоэла Лехтонена «Чернобыльская молитва»). Лучший актер — Дмитрий
Мухамадеев (Вячеслав Дурненков «Три действия по четырем картинам», режиссер
Михаил Угаров, театр «Практика»). Премию за лучшую пьесу в 2006-м присуждать не
стали. Думаю, это решение жюри справедливо. И очень педагогично.