«Холодное лето 2019»: вопреки, а не благодаря

Одной из главных особенностей протестных акций последних лет стало активное участие в них молодых людей. События прошедшего лета не стали исключением — в этот раз большое внимание привлекли студенты. На массовые задержания и аресты своих товарищей они отреагировали небывалой прежде консолидацией, которую уже окрестили «летом солидарности». Константин Митрошенков рассуждает о природе политической активности студентов и показывает, что привычные объяснения в этом случае не работают.

Колонка подготовлена по материалам лекции, прочитанной автором на мероприятии «Университет в яме», прошедшем 30 августа в Сахаровском центре.

Дисклеймер: мнение автора колонки может не совпадать с мнением редакции.

В августе вместе с Арменом Арамяном и Виталием Землянским мы написали статью для Кольты, в которой попытались по горячим следам осмыслить политический кризис этого лета и то, какую роль в нём сыграли студенты. Среди прочего в тексте всплыл вопрос о том, корректно ли говорить о нынешнем политическом движении в терминах поколения и вслед за многими журналистами видеть за ним проблему «поколенческого разрыва». Наш ответ был отрицательным. С исследовательской точки зрения, некорректно рассматривать «молодёжь» (темпоральная категория) как некую монолитную сущность со схожими устремлениями и моделями поведения. Пытаться таким образом объяснить протестные движения — всё равно что ловить мелкую рыбу крупной сетью, то есть заведомо обрекать себя на поспешные обобщения.

Я бы хотел развить эту тему, но подойти к ней с несколько иной стороны. В статье для Кольты мы цитировали материал Wonderzine, вышедший по итогам митинга в марте 2017 года, где молодые протестующие были названы «поколением модных кроссовок». Эта характеристика сразу бросилась мне в глаза. Конечно, такие словосочетания намеренно вводятся журналистами в оборот для повышения кликбейтности текста, но подобные мелочи могут многое сообщить нам о сущности поколенческой трактовки протестов.

В университете я однажды присутствовал на лекции, посвященной политическим движениям в Западной Европе и Америке 60-70-х годов XX века. Объясняя причины, побудившие множество молодых людей выйти на улицы по всему западному миру от Праги и до Лос-Анджелеса, лектор обратился к распространённому представлению об обратной взаимосвязи между благополучной социальной и экономической ситуацией «послевоенного поколения» и его протестным потенциалом. Кто-то облёк это в более ёмкую формулу «Голодные не делают революций».

Здесь не место для рассуждения об «истинных» причинах тех или иных исторических событий и процессов, тем более, что в моём распоряжении нет необходимых данных. Укажу лишь, что объяснительная модель, стоящая за словами о «поколении модных кроссовок», очень похожа на ту, с которой принято подходить к «студенческой революции 68-го». Нынешние (+/-) двадцатилетние выросли в эпоху, которую часто называют периодом «стабильности» и характеризуют экономическим благополучием и относительной либерализацией, если не политической, то общественной сферы. Из такой трактовки вырастает образ «поколения-баловня», в лучшем случае непуганного и идеалистичного, а в худшем — ожидающего, что все его прихоти будут немедленно исполнены.

Политическую активность студентов традиционно принято связывать с их сравнительно привилегированным положением относительно других групп населения. Обучение в университете позволяет им законно продлевать свое отрочество, «сидя на шее» у родителей или существуя за счёт стипендий и государственных выплат. Раз нет необходимости зарабатывать себе на жизнь, значит освободившееся время можно занять чем-то более интересным — конспектированием Гегеля, размышлением о причинах социальной несправедливости или вечеринками с друзьями — то есть вести непозволительно праздный для «взрослого человека» образ жизни. Другой план пасторали студенческой жизни — представление о том, что обучение в университете оттягивает наступление того момента, когда молодому человеку предстоит взвалить на себя груз ответственности «взрослой жизни». Студент ещё не обременен обязанностями перед семьёй или начальством и вполне может решиться по примеру Жиля из «Что-то в воздухе» разрисовать стены альма-матер политическими лозунгами или отправиться в спонтанное путешествие.

Напоминает современных российских студентов? Мне кажется, нет. Взять хотя бы экономический аспект.

Студенты сейчас находятся в двусмысленном положении. С одной стороны, высшее образование по-прежнему рассматривается большинством семей как залог успешной карьеры в будущем, а с другой — многие студенты вынуждены совмещать дневное обучение с полноценной работой, чтобы хоть как-то обеспечить своё существование.

Лишний раз говорить про стипендии и вовсе смешно: в российских условиях стандартные бакалаврские 1600-1800 рублей больше похожи на издевательство. Россия в этом отношении не уникальна. Американский антрополог Дэвид Грэбер, например, так определяет различие между современными студентами и их предшественниками: «Считалось полезным, что в течении нескольких лет для молодого мужчины или женщины деньги не будут основной мотивацией. В это время он или она могли ориентироваться на другие формы ценности: например, на философию, поэзию, атлетику, сексуальные эксперименты, измененное состояние сознания, политику, или историю западного искусства. Сейчас считается важным, чтобы они работали». [1]

Но, возможно, российские университеты компенсируют недостаток материального обеспечения значительными академическими свободами, которые и превращают студентов в привилегированную группу? Боюсь, ответ и здесь очевиден. Чтобы понять, в каком положении находятся студенты в российских ВУЗах, достаточно взглянуть на университетскую повестку последних нескольких месяцев — ситуация вокруг СПбГУ, рейды по общежитиям, заявления ректоров МПГУ и РГГУ о готовности отчислять учащихся за участие в протестных акциях.

Конечно, бывают и исключения, но даже они в этом смысле показательны. В СПбГУ, например, инициативной группе истфака удалось организовать отпор действиям администрации, решившей сократить ряд учебных курсов, но когда DOXA обратилась к сотрудникам и студентам университета с просьбой прокомментировать происходящее, все, за исключением одной студентки, отказались или согласились только на условиях анонимности.

Российские студенты не полноправные хозяева университетов, а скорее подчиненные, которые вынуждены внимательно следить за прихотями начальства и часто прибегать к самоцензуре.

Российские университеты за редким исключением давно превратились в места, максимально не располагающие к легендарному студенческому свободомыслию. С одной стороны — нежелание (и, возможно, неумение) администрации вступать в диалог со учащимися, а с другой
— формализация существующих структур самоуправления, которые превращаются в социальный лифт для лояльных студентов.

Когда мы пытаемся объяснить протесты студентов в терминах поколения, даже если нами движет искренняя симпатия к ним, мы упускаем главное в этом протесте. Никакая внешняя сила не предопределяет «протестность» студентов и не несёт их сама на улицы. Не абстрактное поколение говорит «да, я не боюсь», а каждый конкретный студент или студентка, прекрасно осознавая все риски. Выходя на протесты, он или она делает сложный и далеко не потребительский выбор, как может показаться, если увлечься рассуждениями о «поколении модных кроссовок». «Холодное лето 2019» случилось не благодаря, а вопреки, и в этом его главное значение.

Примечания

[1] Graeber D. Bullshit Jobs. N. Y., 2018. P. 75-76.