Оригинал материала
Детская улыбка и взрослые глаза
Аргументы в пользу тюрьмы для Никиты Уварова найдены в письмах, пришедших ему от российской эмиграции, и ее моральной поддержке
Никита Уваров. Советский райсуд красноярска, 12 марта. Фото: архив
Главному фигуранту дела канских подростков-анархистов Никите Уварову за неделю до выхода на волю предъявили новое обвинение — участие в деятельности экстремистской организации АУЕ*. «Доводил до осужденных стиль общения и законы криминального мира». В тот же день, 12 марта, Советский райсуд Красноярска назначил ему по этому делу содержание под стражей.
Вчера «Новая» рассказывала о хронологии довесочного обвинения, сегодня — субъективные впечатления от суда, очередного в небольшой пока жизни Никиты. Впервые он попал в тюрьму в 14 лет, сейчас ему 20, новое обвинение грозит сроком еще до 6 лет.
Очередь занимаем за два часа. Советский райсуд огромный, на 14 часов у многих назначены заседания, а обед у судебных приставов (кто, собственно, осуществляет пропуск граждан к правосудию) до 13.45. Надо за эти 15 минут успеть сдать паспорт, получить обратно, пройти тщательный досмотр, подняться на указанный этаж. Поэтому лучше быть в первых рядах. Когда посетителей набирается уже десятка два-три, появляется девушка, просит ее пустить вперед — у нее заседание в 13.50.
Пока ждем, выясняю, что Анну сделали свидетелем обвинения. Именно обвинения, не защиты. Как мать может свидетельствовать против сына, мы в принципе знаем, в отечественной истории — и недавней, и современной — примеров хватает, но это явно не тот случай.
В свиданиях и звонках Анне теперь отказано. Сначала устно, теперь и письменно (постановление «об отказе в удовлетворении ходатайства в полном объеме» она получит, приехав после суда домой в Канск; запрет на контакты с сыном мотивирован тем, что «это может воспрепятствовать производству по уголовному делу»).
Какие еще последствия от нового статуса, узнаю скоро, на суде. Анну уже вызывали на допрос в канское подразделение следкома. Вопрос, говорит, задали, собственно, один. Были ли в колонии на свидании с сыном, если да, то говорили ли об АУЕ? Больше поговорить-то матери с сыном не о чем…
Еще любопытно, что в СИЗО-1 Никите вдруг начали выдавать скопом все письма, даже те старые, что не давали в колонии. Анне и другим адресатам, переписывающимся с Никитой, приходят уведомления, что их письма распечатаны и переданы Уварову (заново). К чему это — можно пока гадать. На суде будут много говорить о корреспонденции Уварова. И кое-что прояснится.
В СИЗО он досидел в карцере те два дня из 15, что не отбыл в ШИЗО ИК-31, откуда его этапировали по новому делу. Сейчас в общей камере. Из его писем: «Я здесь получаю очень много писем, намного больше, чем в колонии. Люди пишут, что писали мне и в колонию. Получается, что их просто от меня утаивали». «Часто камеры меняю, но отношение нормальное везде».
Анну в зал не пускают: поскольку она свидетель (на сей раз по ходатайству защиты), вызовут позже. Захожу и вижу сплошь стражу — в таком количестве не встречал ее в судебных заседаниях никогда, даже на многолюдных процессах. Уваров — в стеклянном аквариуме, ближе всего к нему расположились двое в гражданском и в масках — это, очевидно, сотрудники ФСБ. Они привели Уварова, они и уведут. По периметру еще двое в бронежилетах — с шевронами ФССП и ФСИН. Чуть позже зайдут еще двое с нашивками «Полиция». Здесь же в форме старший помощник районного прокурора О. Давыденко, следователь А. Величко. Ну и секретарь суда. А из публики — сестра Анны Татьяна и ее сын Максим, прилетевший несколько часов назад из Москвы. Адвокат Владимир Васин. Но он адвокат по первому делу. То есть осужденного Уварова. А здесь он в качестве слушателя. Как подследственного Уварова защищает адвокат Мария Терехова. Больше здесь никого. Сейчас появится судья Елизавета Тарарина.
К этому моменту Таня уже успокоится: зайдя в зал и увидев племянника и своего крестного, она зарыдала — сначала тихо, далее навзрыд.
Судья зачитывает ходатайство следствия о содержании Уварова под стражей. Аргументы: если его выпустить, он может замести следы преступной деятельности, повлиять на свидетелей, у него «появится возможность беспрепятственно покинуть территорию РФ», установлено, что он попробует это сделать. Доказательства тому — в письмах.
Он не изменил свои взгляды, по-прежнему негативно относится к государству и поддерживается не только близкими, но и лицами за границей, ведущими антигосударственную деятельность. Позже, в ходе судебного заседания, из конкретики, например, назовут свидетельство некоего узника, что Уваров в разговоре с ним заявил о желании уехать в США, где «легализовано употребление наркотиков»; переписку с матерью, где упоминается Мексика; письма от нью-йоркской группы поддержки и «иноагента» Максима Покровского**; письма от заграничного жителя Канунникова, предлагавшего Никите эмигрировать; письма от живущих сейчас в Италии, Германии и других европейских странах с предложением посетить эти государства, переехать совсем, получить студенческую визу и т.д. Процитируют одно письмо: «Когда освободишься, могу организовать тебе поездку на теплое море во Вьетнам».
Люди, уехавшие из России, полагаю, из самых светлых побуждений, из своего понимания человеческой солидарности, взаимовыручки, милосердия, пишут такие письма. Если раньше то было лишь предметом разговоров, тенью, падающей на адресата, сейчас уже довод в юридических процедурах.
Даже сравнить не с чем. В политической борьбе 90-х — например, когда генерал Лебедь захотел стать красноярским губернатором, — его противники устраивали марш бомжей через Коммунальный мост с лозунгами «Наш кандидат — Лебедь!» или акции карикатурных геев с признанием любви к Лебедю. Или, позже, пугали народ тем, что кого-то (да того же Лебедя) поддерживает Березовский. Так резвились политтехнологи: играла ставка на ассоциативные связи, характеристики одного объекта переносились на другой, находящийся с ним в истинной или выдуманной связи. Так реальность упрощается и становится понятней, к чему обыватель, пусть неосознанно, непременно стремится.
Штука в том, что эти сны и абзацы Пелевина теперь несут в суд. Типа: скажи мне, кто твой друг… Но это что, юридическая логика? Или все же массового сознания? И потом: какой друг? Видел эти пуды писем — Никите писали совершенно разные люди, о существовании которых он и представления не имел.
Нет, ну как можно заподозрить Уварова в желании сбежать, исходя не из его слов, а из слов, обращенных к нему незнакомыми ему людьми?
Пока невозможно представить, к чему приведет изучение переписки (прежде пропущенной через тюремную цензуру) с человеком, обвиненным в обучении терроризму. Появлению множества соучастников террористической организации? Организации, сложившейся путем взаимной переписки?
Между тем судья, закончив читать ходатайство, внимательно слушает, а тон сразу, но ненадолго, задает Давыденко в погонах майора (о ней известно, что она уходила из органов прокуратуры в адвокаты, но потом вернулась) — именно она начинает последовательно подвергать сомнению тезисы следствия, ну а адвокат, как положено, довершает.
Майор спрашивает: как Уваров может скрыться, если он пока находится в СИЗО? Как он далее покинет Россию, если у него нет загранпаспорта? Следователь Величко в лейтенантских погонах говорит очень тихо. Но она ближе всех к прокурору, поэтому та ее слышит (адвокат же просила говорить громче, но не вышло: или проигнорировала, или громче не может). Из того, что могу разобрать: Величко говорит о странах, для въезда куда загранпаспорт не нужен. А как Уваров может воздействовать на свидетелей, если те находятся в ИК? Нет, говорит Величко, не только там. (Действительно, есть же Анна Уварова на свободе.) Установлен ли список свидетелей, не содержащихся в ИК? Ответ, насколько могу судить, отрицательный. Но при ответе на следующие вопросы всплывает уже допрошенная в качестве свидетеля Анна, проживающая с Никитой в одной квартире.
А как — это уже адвокат — Уваров способен скрыть следы своей преступной деятельности, если все уже зафиксировано, лингвистическая экспертиза проведена, и именно она положена в основу обвинения, если все значимые свидетели (их трое в материалах дела) находятся за решеткой? Следователь ссылается на то, что расследование продолжается, «объем свидетелей» (так расслышал) может увеличиться.
Чем подтверждаются прозвучавшие утверждения, что близкие поддерживают преступную деятельность Уварова? Письмами. Словами поддержки.
Судья сидит за монументальным столом на фоне трех больших зарешеченных окон. В первом межоконном проеме стоят большой триколор и триколор маленький, детский, между другими окнами висит российский герб. За окнами пролетают утки — рядом никогда здесь не замерзающий Енисей. Вот еще парочка. Напоминает захаровский фильм (1979 года) «Тот самый Мюнхгаузен». Стрелять в дымоходную трубу только некому.
Право задать вопросы (а потом и выразить свое отношение к сказанному) дают Никите. Ему в аквариуме и вовсе, вероятно, Величко было не слышно, поэтому он тоже спрашивает: как и что он может скрыть?
— Я приложил много сил, чтобы подготовить себя к освобождению, выйти и построить новую достойную жизнь. Для этого я учился, сдавал экзамены (добавлю: и пересдавал, неудовлетворенный количеством набранных баллов. — А. Т.), освоил несколько рабочих профессий, которые бы мне пригодились на начальном этапе для обеспечения себя и помощи родным (потом его попросят назвать: станки по дереву и пластмассе, сварочные работы, малярные работы, грузовые, с отоплением, водопроводом, работы с кран-балкой).
Я надеялся, что это мне пригодится.
Я хотел начать новую жизнь, поступить в вуз. Очень хотел обеспечить маму, чтобы она ни в чем никогда не нуждалась. Я очень хотел выйти.
Порадовать родных и близких, которые меня всегда поддерживали. Знаю, что они станут мне надежной опорой в новой жизни. И я знаю, как они сейчас переживают, как они шокированы происходящим. Я не хотел бы с ними разлучаться, и покидать страну тоже не хотел, и скрываться от следствия.
В письмах, которые приводит следователь в качестве доказательств, что я могу куда-то скрыться, я говорю о том, что хотел просто попутешествовать, мир посмотреть. Думаю, это нормальное желание для человека, который столько времени провел в местах лишения свободы…
Добавлю: для 20-летнего парня. Впервые и единственный раз он покинул Канск и куда-то поехал по своей воле только в свои 16 лет, уже перед приговором, — съездил на Байкал, ну а потом уголовно-исправительная система его возила.
Вот, кстати, то путешествие — он съездил и вернулся на приговор — наверное, более весомое свидетельство о нем, чем чужие письма. После 11 месяцев тюрьмы судья краевого суда выпустила подростка на волю без каких-либо ограничений. И Никита ее не подвел. Ни одного нарушения — дождался конца следствия, суда и пришел выслушивать приговор, хотя уже было ясно, что ничего хорошего ему не светит.
И сейчас он вспоминает те 9 месяцев воли, ту паузу: никуда не скрылся и никаких попыток воздействовать на свидетелей не предпринимал, хотя обвинялся по более тяжкой статье (обучение терроризму), оправдал доверие суда полностью.
— Все, что я хочу, — вернуться в свою семью… Я потерял трех родственников, пока находился в колонии.
Никита говорит, что у него есть медицинские проблемы, которые он получил, «работая в учреждении», по неврологической части — с позвоночником, падает зрение. Это решаемо, но сейчас его не лечат.
— Новое обвинение связано сугубо с несколькими диалогами о тюрьме, которые происходили…
Судья прерывает Уварова:
— Я вас останавливаю. Фактические обстоятельства в данном судебном заседании не исследуются, только вопрос о мере пресечения.
— Я говорю это к тому, что у меня нет желания не то что заниматься преступной деятельностью, чем-то, связанным с криминальной тематикой, мне даже думать и вспоминать это…
И адвокат, и Никита напоминают, что только что этот же Советский райсуд установил ему после освобождения три года административного надзора, за ним будет наблюдать уголовная инспекция. Это решение вступило в законную силу. Куда он денется?
При исследовании материалов старший помощник прокурора Давыденко спрашивает у следователя, почему она не упоминает в постановлении и не прикладывает материалы о данном решении (установить надзор над Уваровым по его освобождению). Ответа не слышно. А защитник Терехова обращает внимание суда, что в упоминавшейся переписке — ответных писем Уварова всего два. И в них нет ничего о его намерении уехать: он пишет лишь о желании посмотреть эти страны. И хоть кто сегодня может написать хоть кому письмо любого содержания, вряд ли это что-то может доказывать.
Много вопросов вызывает представленная следствием характеристика на Уварова от руководства колонии ИК-31. Она разительно отличается в худшую для Уварова сторону от той, что дана теми же начальниками чуть раньше для суда об установлении над Уваровым надзора. В ней он — обычный трудолюбивый зэк, а через пару недель уже — исчадие ада. Судья находит, зачитывает, сравнивает и, кажется, тоже удивлена. Никита просит разобраться, почему они так отличаются.
Сторона защиты ранее уже заявляла, что Никиту можно выпустить под залог, необходимая сумма (500 тыс.) в банке 11 марта зарезервирована. Если смущает, что Уваров будет находиться в одной квартире со свидетелем, у семьи есть вторая квартира, в ней никто не проживает.
Вызывают как свидетеля Анну Уварову. Она подтверждает все о деньгах и квартире, отвечает на вопросы о сыне и их отношениях. Судья удаляется в совещательную комнату. Таня снова рыдает. Она подходит к аквариуму.
Анне, тоже было дернувшейся, запрещает приближаться и разговаривать с сыном следователь Величко. Подходит к брату за стеклом и Максим. Его хватает ненадолго — тоже ревет. Анна плачет безмолвно. Давыденко и Величко — в телефонах. Сотрудники ФСБ в гражданском сохраняют хладнокровие, общаться родственникам не мешают, в какой-то момент старший даже освобождает свой стул, чтобы им можно было ближе и удобней говорить. И Никита, лишь побледнев, тоже держит себя в руках. Таня:
«Когда уже это кончится, Господи?! Сколько можно издеваться над нами, кровь пить?! Господи, есть ли ты?!»
Таню трясет, она просит Максима успокоиться и пообщаться с братом: «Уедет снова фиг знает насколько, подойди». Но и он пока не может. Анна подсказывает, что можно рассказать: любимого кота Никиты Лёву вчера подстригли, как это происходило — целая история. Таня продолжает: «Добрые люди с нами плачут, а злые радуются. Всё как всегда и везде».
Но вот разговор налаживается. Понятно, что вот-вот вернется судья, и до следующего разговора неизвестно сколько жить. Таня, кстати, до этого написала заявление на свидание, и следователь Величко сейчас ставит подпись и пишет: «Получено». Типа «Услышано».
Родня рассказывает Никите о репортаже, показанном провластными СМИ, а Никита в прорезь в аквариуме делится тем, как происходили съемки: зэкам сказали, что приехали от Пивоварова**. И те, вдохновившись, начали жаловаться. Кому-то звонить не дают и т.д. А потом подкалывали друг друга, кто станет большей звездой на экране. «Обломились все, — говорит Татьяна. — Все время репортажа посвятили только тебе. «Очень страшное кино 2». Первое было в 2020-м»… Да, тогда были те же съемки со спины — только не заключенного, а подростка, рассказывающего ужасы о Никите (потом отказавшегося от всех своих слов). Были засекреченные свидетели с размытыми лицами и измененными голосами, была заблюренная бывший мэр Канска, представленная как бабушка свидетеля (подростка, задержанного вместе со всеми, но отпущенного без последствий для него) — ее все же узнали, а потом она мне сама подтвердила, что это была она, и рассказала, зачем ей было нужно выступить…
«Так и привыкнет на казенных харчах», — вздыхает Татьяна. Анна: «Ага, сейчас все за свой счет, все вкалывают». Татьяна берет себя в руки и обсуждает с племянником быт: Никиту забрали и увезли в СИЗО, вещи остались в колонии. Срок заканчивается — Никита ходит в зимней робе и штанах колонии. Надо какую-то одежду, а эту у него заберут или нет? «Никиток, тебя то жарят, то морозят, — снова заводится Татьяна и поясняет страже: — Не обращайте внимания, это нервное, это истерика, я обычно не такая… Успокаиваемся, живем дальше». И снова: «Ну что, намерзся ты, теперь тебя поджарят. В детской колонии на день открытых дверей зашли к нему, а там пластиковое окно в принципе не закрывается. На улице мороз. Ну а сейчас в зимнем будет париться. Никиток, делай вытяжку в штанах. Опять же за порчу имущества предъявят».
Но в Красноярске снова холода, пришли метели.
Таня и Максим пьют воду из бутылки, но отворачиваются при этом от Никиты — чтобы он не видел. Ему в ватных-то штанах тоже хочется наверняка пить, но ему бутылку не передадут.
Никита держится безупречно. Редкое самообладание. Детская до сих пор улыбка и взрослые уже глаза.
Судья Советского райсуда Красноярска Елизавета Тарарина после долгих раздумий в совещательной комнате постановляет держать Уварова в СИЗО меньше на одни сутки, чем запросило следствие, — ровно месяц. До 11 апреля включительно.
Спецслужбисты в гражданском позволяют родным попрощаться через стекло с Никитой. Уводят.
Адвокат Терехова говорит после суда, что решение будет обжаловано. Спрашиваю, почему следствие запросило месяц и один день, а не два месяца, как обычно. Потому что дело уже частично расследовано. Его готовы были закончить до конца марта.
Такая динамика вполне возможна, если ходатайства защиты будут отвергать. Пока адвокат намерена подготовить независимую экспертизу записанных в колонии разговоров Уварова.
…Когда Анна доедет до Канска, ее будет ожидать письмо от начальника СИЗО-1: «19 марта из СИЗО будет освобождаться Уваров Никита, который намерен выехать на жительство в Канск для совместного проживания с вами. Администрация просит вас письменно подтвердить возможность проживания вашего сына по указанному адресу (согласны вы или нет)».