Жонглеры, зайцы и куртуазное дерьмо

О книге Майкла Камила «Маргиналии средневекового искусства»

Смешные картинки с полей рукописных средневековых книг настолько хорошо известны всем пользователям того, что осталось от интернета, что многим из нас давно уже приелись. При этом объяснить, почему они зачастую выглядят вызывающе даже по теперешним временам, сможет далеко не каждый. Этому и сопутствующим интересным вопросам посвящено исследование Майкла Камила «Маргиналии средневекового искусства» — по просьбе «Горького» о нем рассказывает Ольга Соболева.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Майкл Камил. Маргиналии средневекового искусства: эссе об истории и культуре. Перевод с английского А. Мещерякова. М.: АСТ, 2025. Содержание

На полях средневековой рукописи может произойти все что угодно. Рыцарь скачет верхом на улитке. Заяц охотится на человека. Обезьяна читает проповедь. Монахиня собирает с дерева мужские гениталии в корзину. Монах целует кого-то в зад. Все это происходит в нескольких сантиметрах от строгого сакрального текста — жития святого, псалтири, часослова, — нимало его не смущаясь и нисколько не смущая тех, для кого эти книги создавались.

Что это такое? Почему оно там? Является ли это шуткой, насмешкой, бессознательным, социальным комментарием, украшением, богохульством или, напротив, чем-то совершенно иным — вещью, которая с трудом вписывается в любую из этих категорий? Примерно с такими вопросами британский историк искусства Майкл Камил в 1992 году взялся за книгу Image on the Edge: The Margins of Medieval Art. Русское издание в серии «Страдающее Средневековье» называется «Маргиналии средневекового искусства: эссе об истории и культуре».

Камил был профессором истории искусства в Чикагском университете, одним из наиболее ярких медиевистов своего поколения. Его «Маргиналии» — небольшая работа о средневековых миниатюрах на полях. Сам автор в предисловии признается, что книга не вписывается ни в одну дисциплину. Во время ее написания Камил ориентировался на методологию сразу нескольких дисциплин: литературоведения, психоанализа, семиотики, антропологии и истории искусств. Получается нечто монструозное, своего рода методологическая химера. Что идеально соответствует его предмету исследования.

Долгое время маргиналии вообще считались недостойным изучения предметом — несущественными каракулями на полях, сделанными монахами от скуки. Когда их наконец стали замечать всерьез, попытки осмысления разошлись в разные стороны. Одни сводили функции маргиналий к чисто декоративным. Другие видели в них систему назидательных антипримеров. Третьи охотно обращались к Фрейду: средневековая любовь к генитальным и анальным мотивам давала для этого богатый материал. Предпринимались и попытки увидеть в маргиналиях единый смысл, расшифровать их — но они всякий раз разбивались об одно обстоятельство: один и тот же образ встречался в десятках рукописей, в совершенно разных контекстах, и в каждом нес свой оттенок значения.

Маргиналии вообще сложно классифицировать и систематизировать, а значит, почти невозможно свести к единому объяснению. Разнообразие средневековых названий миниатюр говорит само за себя. Маргиналии называли и словом «babuini», близком к «бабуину» и обезьянам в целом. То ли обсъясняя «игривость» и несерьезность картинок, то ли вторя Исидору Севильскому, который связывал происхождение слова «simius», «обезьяна», с similitudo, «подобие»: как обезьяна подражает человеку, так и маргиналия тексту. Другие называли их fatrasies — шалостями, curiositates — диковинками. Камил начинает именно с этой этимологической неопределенности, ведь для средневекового человека истина вещей крылась в их именах.

Чтобы понять маргиналии, нужен главный контекст Средних веков — двоемирие, описанное еще Михаилом Бахтиным: благоговейно серьезное и карнавальное, смеховое. Но Камил предостерегает читателя от такой бинарной оппозиции. Для нас сегодня очевидно это противостояние «высокого» и «низкого», но для средневекового человека обе эти стороны жизни существовали в одной плоскости. Например, на одной странице рукописи, где центр занимали религиозные наставления или куртуазные морали, а периферия кишела химерами и непристойными сценами.

Маргинальный образ не противостоит тексту в центре страницы, а существует с ним в отношении зеркального отражения: то, что на полях, выворачивает наизнанку то, что в центре, — не отрицая его, а подтверждая через инверсию. Монахиня с мужскими гениталиями в корзине и заяц, преследующий охотника, существуют ровно потому, что есть норма, которую они переворачивают. Убери норму и смысл исчезнет вместе с ней. Как пишет сам Камил, готическое маргинальное искусство процветало благодаря абсолютной гегемонии системы. Скатологические мотивы на полях куртуазных романов для аристократии — лишь крайнее выражение той же логики инверсии, которую мы уже не в состоянии понять так, как понимали наши предки:

«То, что считалось низким и грязным, подвергалось инверсии, превращаясь в высокое и святое. Так какашки стали реликвиями, которым поклоняется монахиня у алтаря ануса на полях Бодлианского списка „Романа об Александре“».

Подобную функцию выполняли не только рисунки, но и, например, скульптуры на стенах собора, которые автор причисляет к разновидностям маргиналий. Поле рукописной страницы имело свой архитектурный эквивалент: карниз, портал, водосточная труба. Все это маргинальные зоны здания, где дозволено то, чему нет места на центральном фасаде. Именно там и поселились знаменитые гаргульи, которые с XIII века часто изображались не только чудовищами, но и людьми презираемых профессий вроде мясников, проституток и ростовщиков.

Другой контекст маргиналий — место их создания. Книга выстроена вокруг четырех пространств: монастыря, собора, дворца и города. За каждым стоит своя система власти, заказчики и читатели. И в каждой главе Камил проводит практически антропологический срез обитателей. Благодаря такой структуре книга читается не как перечень примеров, а как последовательное погружение в средневековый мир с разных точек входа.

Параллельно автор успевает поднять, пускай и частично, темы женской репрезентации и мизогинии через историю единственной задокументированной художницы средневековых миниатюр. Или то, как элиты использовали маргинальный образ не только для смеха, но и для подтверждения своего статус-кво. «Власть репрезентаций — не просто отражать реальность, а буквально конструировать ее», — пишет Камил. Затрагивается и тема авторства маргиналий, ровно как и место художника в средневековом мировозрении:

«Самопрезентации средневековых художников во всех медиа встречаются чаще, чем может показаться. Писцы и художники изображали себя на боковых и нижних полях рукописей с XII века».

В книге представлено множество иллюстраций, которые описывает автор. Несмотря на то что большинство из них черно-белые, этого вполне достаточно, чтобы рассмотреть маргиналии и попытаться увидеть то, о чем пишет Камил. Автор приводит примеры из самых известных книг: часословы, жития святых, псалтири и куртуазные романы.

В конце своего повествования Камил рассматривает период угасания традиции готических миниатюр. Развитие трехмерности и проникновение натурализма в книжную иллюстрацию в XIV и начале XV века упраздняет ту «игру», которую позволяли себе художники. «Поля всегда были местом иллюзий», и к XV веку они становятся иллюзиями в буквальном смысле. Они перестают быть пространством смысловой свободы и превращаются в красивый фон и замысловатые визуальные загадки, предмет неотягощенного созерцания:

«Как только уловили суть, визуальный каламбур перестает существовать и вы застываете в вечном созерцании».

Камил не скрывает своего отношения к этой трансформации. С таким уважением и восхищением он описывает свой предмет исследования, что к концу книги ощущается некое разочарование и ностальгическая тоска. Поля исчезают, унося с собой что-то особенное и неуловимое, будто существовавшее на периферии нашего зрения, составляя целую картину мира. Текст и визуальные образы разделяются, предваряя будущую и уже знакомую нам оппозицию «высокого» и «низкого».

Камил признается, что, хотя и не идеализирует средневековый взгляд, все же предпочитает его визуальной системе Нового времени, что ощущается на протяжении всей книги. Когда исследователь так глубоко погружен в свой предмет и искренне им увлечен, это сложно скрыть. Но именно это делает его искусным рассказчиком.

Автор резюмирует посыл книги как попытку показать, что искусство средневековья не было выражением социального единства и трансцендентного порядка. Это полемика с давним представлением об искусстве Средневековья как о чем-то монолитном и иерархически упорядоченном, когда вся визуальная культура эпохи понималась как единое выражение церковной доктрины и феодального миропорядка. В такой картине искусство лишь инструмент власти и больше ничего.

Камил возражает против этого, приводя маргиналии в качестве своего главного аргумента: они показывают, что внутри той же самой культуры существовало пространство для двусмысленности, иронии, телесного, абсурдного и социально неудобного. Средневековое искусство говорит не единым голосом, а разноголосьем.

Камилу удалось не просто рассказать то, что уже было сказано о маргиналиях. Он выводит их из постмодернистских категорий и попыток прямой классификации, приближая нас, насколько это вообще возможно, к мышлению средневекового человека и его взгляду как на поля книжной страницы, так и на свое положение в мире где-то на периферии человечества.