Еще с брежневских времен культ победы как переходящее знамя остается инструментом легитимации существующего политического порядка, мимикрируя и вбирая в себя его доминирующие идеологемы. В 1990-е годы он указывал на органичность нового режима в контексте русской истории, связывая ее разные эпохи и акцентируя ту роль, которую сыграла Россия в их общем с Европой историческом прошлом.

Since the Brezhnev era, the cult of victory has remained a tool for legitimising the existing political order, adapting to and absorbing its dominant ideological narratives. In the 1990s, it served to underscore the organic nature of the new regime within the context of Russian history, linking its various eras and highlighting the role Russia played in the shared historical past with Europe.

Since 2025, language policy in Russia has become part of an ideological project aimed at indoctrinating the population and promoting ‘traditional values’ and cultural isolationism.

В отличие от классического периода путинского авторитаризма нынешний режим «военного путинизма» опирается на связку репрессий и идеологической пропаганды. В центре его идеологического нарратива — образ страны — «осажденной крепости», находящейся в состоянии экзистенциального конфликта с «Западом» и остающейся оплотом «традиционных ценностей», целенаправленным разрушением которых занят мировой «либерализм».

С 2025 года языковая политика в России стала частью идеологического проекта индоктринации населения и насаждения «традиционных ценностей» и культурного изоляционизма. Основу этого заложил путинский указ об основах государственной языковой политики, подкрепленный разработкой целого компендиума словарей, которые призваны исчерпывающе описать «русский язык как государственный язык Российской Федерации», отличающийся от обычного русского языка.

Unlike the classic period of Putin’s authoritarianism, the current model of ‘military Putinism’ rests on a combination of repression and ideological propaganda. At the core of its narrative lies the image of the country as a ‘besieged fortress’, engaged in an existential conflict with the ‘West’ and serving as a bastion of ‘traditional values’, which global ‘liberalism’ is purportedly seeking to dismantle.