Кто украл анархизм? Боб Блэк — о разрыве анархии с левой идеологией

Дискурс

Можно ли назвать анархистом человека, который защищает государство? В девяностые годы анархистское движение США пережило один из самых громких внутренних расколов. Американский публицист и один из самых едких критиков современной политической теории Боб Блэк публично обвинил Мюррея Букчина — человека, которого многие считали главным современным теоретиком анархизма, — в том, что тот отказался от сути движения. Для Блэка левые давно превратились в новых бюрократов, которые воспроизводят те же иерархии, культ дисциплины и борьбу за власть.

Ранее самиздат уже публиковал эссе Блэка «Голос в пользу отмены выборов», где он разбирал кризис представительной демократии. Теперь предлагаем фрагмент из его книги «Анархия после левизны», в которой Блэк показывает почему часть анархистов окончательно отказалась считать себя левыми.

Книгу перевела Александра Пушная. Сейчас команда самиздательства «Эгалите» ведёт сбор на печать тиража. Поддержать издание можно здесь, а следить за новостями можно в телеграм-канале.

Муниципальным государственник Мюррей Букчин

Невозможно больше откладывать неизбежное. Стоит сказать прямо: Декан Букчин не является анархистом. При этом я не имею в виду только то, что он не мой тип анархиста — хотя это тоже правда. Я имею в виду, что он не является анархистом вообще. Это слово все же что-то значит, и оно означает отрицание необходимости и желательности правительства. Это базовое, до-адъективное определение, предшествующее любым спорам об индивидуалистическом, коллективистском, коммунистическом, мютюэлистическом, социальном, образе жизни, экологическом, мистическом, рациональном, примитивистском, ватсоновском, онтологическом и т. д. анархизмах. Анархист как таковой выступает против правительства — точка. Декан Букчин против правительства не выступает. Следовательно, он не анархист.

Что? «Ведущий современный анархистский теоретик» не является анархистом? Вы правильно услышали. Он не является — по-настоящему и всерьез не является. И не потому, что он провалил какой-то замысловатый идеологический экзамен, задуманный мной. Он не анархист, потому что верит в правительство. Анархист может верить во многое — и слишком часто верит — но правительство в этот перечень не входит.

В том, что кто-то не является анархистом, нет ничего ужасного. Некоторые из моих лучших друзей не являются анархистами. Однако они не утверждают, что являются анархистами, как это делает Декан.

Можно было бы отвесить Декану пару подлых затрещин — собственно, почему бы и нет! Сколько из его учеников красно-зеленого толка знают, что раньше он был сторонником умеренного использования ядерной энергии? Солнечную, ветровую и энергию приливов следует использовать по максимуму, но «было бы невозможно построить развитую индустриальную экономику, полностью основанную на солнечной энергии, ветровой энергии или даже приливной энергии», а развитая индустриальная экономика нам необходима, это само собой разумеется. Так что, хотя мы не должны «чрезмерно полагаться на использование ядерного топлива», чистых источников энергии недостаточно: «Эти пробелы будут заполнены ядерной и ископаемой энергией, но мы будем использовать их разумно, всегда стараясь максимально ограничить их применение». Утешил.

И было бы клеветой с моей стороны не отметить, что та же самая книга Букчина включает — это, должно быть, у анархиста впервые — предисловие члена Кабинета министров, тогдашнего министра внутренних дел Стюарта Л. Юдалла: «Crisis in Our Cities представляет в одном томе наглядные доказательства того, что самые разрушительные болезни нашего времени являются следствием нашего настойчивого и высокомерного злоупотребления нашей общей средой обитания…
Мы не можем свести к минимуму вложения, необходимые для борьбы с загрязнением, но, как документирует мистер Гербер [Букчин], санкции за бездействие становятся немыслимыми». Следует отметить, что это — призыв к законодательству и налогообложению, который скрытый анархист позволил себе поместить в одной из своих книг. Также в книге есть послесловие главы Корпуса офицеров общественного здравоохранения США.

Как бы неприятны для Декана ни были бы эти напоминания, они сами по себе не являются решающим аргументом против него. Решающее значение имеет его собственное явное одобрение государства. Причем, разумеется, не национального государства европейского образца. Такой тип ему не особенно нравится. Он допускает слишком много индивидуальной автономии. Но он влюблен в город-государство классической античности и иногда в частично самоуправляемую «коммуну» допромышленной Западной Европы. В этом он напоминает Кропоткина, который высказывал абсурдное мнение, что государства в Западной Европе до XVI века не существовало. Это бы удивило и развеселило Вильгельма Завоевателя и его преемников, не говоря уже о французских и испанских монархах и итальянских городах-государствах, знакомых Макиавелли, чей Государь явно был адресован не мандатному и отзывному делегату, ответственному перед народом, а всаднику на коне, кому-то вроде Чезаре Борджиа.

Хотя это самое непримечательное из наблюдений, Декан ведет себя так, будто он искренне возмущен тем, что Джон Зерзан, рецензируя его The Rise of Urbanization and the Decline of Citizenship (1987), указал на то, что романтизированная версия классического афинского полиса «давно служит Букчину моделью оживления городской политики» — «клевета», на которую Декан с возмущением отвечает: «На самом деле, я приложил огромные усилия, чтобы указать на недостатки афинского полиса (рабство, патриархат, классовые антагонизмы и войну». Возможно, он и испытывал сильные мучения от того, что его поймали, но он не приложил огромных усилий. Декан сделал всего две ссылки — и даже не на рабство как способ производства, как социальную реальность, а лишь на отношение к рабству, словно факт того, что классические города в основном имели подчиненное население, был случайным результатом какой-то коллективной психической девиации, какого-то странного тысячелетнего психотрипа. То, что сказал Зерзан — это лишь более резкая формулировка того, что один из поклонников Декана выразил так: «Букчин постоянно призывает нас обратиться к грекам, стремясь возродить обещание классической мысли и постичь истину Полиса».

Каждый историк знает, что крупномасштабное рабство было необходимостью для классического города, но Декан издал указ, согласно которому «образ Афин как рабовладельческой экономики, строившей свою цивилизацию и щедрый гуманистический взгляд на мир на спинах превращенных в орудия людей, является ложным». Некоторые из утверждений Зерзана о палеолитическом обществе могут быть предположительными и подвергаться критике, но то, что он пишет о Букчине — почти что репортаж. Декан прямо говорит, что «позднейшие идеалы гражданства, даже если они были смоделированы по образцу афинского, кажутся более незаконченными и незрелыми, чем оригинал — отсюда и весьма значительное обсуждение, которое я посвятил афинскому гражданину и его контексту». Возможно, это потому, что еще более незаконченное и незрелое воплощение «поздних идеалов» не обладало сочетанием огромной рабской инфраструктуры и даннической империи, которые имели классические Афины. Похожие оды афинскому гражданству встречаются и в ранних книгах Декана. Очевидно, что Букчина раздражает просто сам факт, что Зерзан имел дерзость читать книги Букчина, а не просто преклоняться перед их выдающимся автором, и Зерзан действительно отслеживал то, что Декан повторяет все эти годы. Обратная сторона того, что значит быть «вероятно, самым плодовитым анархистским писателем» заключается в том, что ты оставляешь длинный бумажный след.

Букчин — этатист, городской государственник. Город-государство не является антигосударством. Современный Сингапур, например, представляет собой крайне авторитарный город-государство. Самые ранние государства в Шумере были именно городами-государствами. Город — это место, где возникло государство. Все древнегреческие города были государствами и большинство из них даже не были демократическими — даже в ограниченном афинском смысле этого слова. Рим превратился из города-государства в империю, так и не став национальным государством. Города-государства эпохи итальянского Возрождения были государствами и лишь немногие из них, да и то недолго, можно было назвать демократическими в каком-либо смысле. Республика Венеция, чья независимость сохранялась дольше всего, поразительно предвосхитила современное полицейское государство.

Сравнивая города в мировой исторической перспективе, можно заметить, что доиндустриальный город — если только он не был столицей империи или национального государства (в этом случае он находился под непосредственной властью монарха) — всегда подчинялся олигархии. Никогда не существовало города, который не был бы государством или частью государства. И никогда не существовало государства, которое не было бы городом или не включало бы в себя один или несколько городов, Доиндустриальный город был антитезой демократии, не говоря уже об анархии:

Центральным элементом стратификационной системы, пронизывающей все аспекты социальной структуры феодального города— семьи, экономики, религии, образования и так далее — является первенство политической организации… Мы повторим: феодальный, или доиндустриальный цивилизованный порядок подчиняется небольшой привилегированной верхушке. Последняя контролирует ключевые институты общества. Высшие эшелоны чаще всего сосредоточены в столице, а низшие ранги проживают в меньших городах, обычно в провинциальных столицах.

Шеберг предвидел возражение: «А как же Афины?» Он писал: «Хотя греческий город был уникален для своего времени, по своей политической структуре он на самом деле гораздо ближе к типичному доиндустриальному городу, чем к индустриально-урбанистическому порядку». Лишь небольшое меньшинство афинян было гражданами, и многие из них были неграмотными и/или слишком бедными, чтобы эффективно участвовать в политике — если вообще могли участвовать. Тогда и там, как всегда и во всех городах, политика была прерогативой элиты. «Латентную» демократию любой городской республики способен увидеть только Букчин — так же, как только Вильгельм Райх мог видеть оргоны под микроскопом.

Различие, которое Декан пытается провести между «политикой» и «государственным управлением», абсурдно и служит лишь его собственным интересам; более того, это грубое искажение обычного английского языка. Даже если местная политика является более мягкой и доброжелательной версией национальной политики, она все равно остается политикой, которую метко, хотя и цинично, определяют через принцип «кто получает что, когда, где и как».

Дело не только в том, что Декан использует своеобразную терминологию, чтобы примирить (в довольно шаткой манере) анархию с демократией; он оказывается более раздраженным, чем кто-либо мог бы предположить:

Даже демократическое принятие решений отвергается как авторитарное. «Демократическое правление все же остается правлением», — предупреждает [Л. Сьюзан] Браун… Несмотря на возражения противников демократии как «правления», она определяет демократическое измерение анархизма как мажоритарное управление публичной сферой. Соответственно, коммунализм стремится к свободе, а не к автономии — в том смысле, в каком я противопоставлял их.

Следуя за своей умопомрачительной дедукцией, что демократия является демократической, Букчин далее утверждает, что «уничижительные слова вроде диктат и правление верно относятся к подавлению инакомыслящих, а не к осуществлению демократии». Свобода слова — вещь прекрасная, но это не демократия. Одно может существовать без другого. Афинская демократия, которую Декан так почитает, например, демократически заставила замолчать инакомыслящего Сократа, приговорив его к смерти.

Анархисты «отбрасывают» демократическое принятие решений не потому, что оно авторитарно, а потому что оно является государственным. «Демократия» означает «правление народа». «Анархия» означает «отсутствие правления». Это два разных слова, потому что они обозначают (как минимум) две разные вещи.

Я не утверждаю — и чтобы доказать свою точку зрения, мне вовсе не нужно утверждать — что характеризация Деканом анархизма как всеобщей прямой демократии вовсе не имеет никаких оснований в традиционной анархистской мысли. Анархизм некоторых более консервативных классических анархистов действительно в определенной степени соответствует этому — хотя версия Букчина, вплоть до таких деталей, как его филэллинизм, на самом деле является неосознанным заимствованием у откровенной противницы анархизма Ханны Арендт. Ирония в том, что именно те анархисты, которых Букчин презрительно называет индивидуалистами — такие как Прудон и Гудман — лучше всего выражали эту анархистскую тему. Индивидуалист-эгоист Бенджамин Такер определял анархиста как «неустрашимого джефферсоновского демократа». Но существует и другая традиция, не менее уважаемая в анархистском наследии, согласно которой демократия — это не несовершенное воплощение анархии, а скорее последняя крепость этатизма. Многие анархисты считают, и многие всегда считали, что демократия — это не просто грубо искаженная версия анархии, а вовсе не анархия. Во всяком случае никакая «прямая демократия лицом к лицу», о которой мне известно, не делегировала товарищу Букчину (с мандатом, отзывом и ответственностью перед низовыми структурами) полномочия принимать или отвергать анархистов так, как он принимает или отвергает студентов колледжа.

Совсем не очевидно — и Декан нигде этого не доказывает — что местное является более мягким и доброжелательным, если под местным подразумевается местное правительство. В равной степени справедливо утверждал Джеймс Мэдисон, что крупное и гетерогенное государственное образование более благоприятно для свободы, чем «малые республики», поскольку в нем местные меньшинства могут найти национальных союзников, чтобы противостоять местной мажоритарной тирании. Но в конце концов, как Декан сам говорит, он не интересуется свободой (в его жаргоне — автономией), а только тем, что он называет социальной свободой — участием в самостоятельно ратифицированном рабстве индоктринированных моралистов в рамках маленького политического образования, где они функционируют как скромные граждане-единицы.

Моя нынешняя задача не заключается в полной оценке букчинизма, а лишь в попытке охарактеризовать его таким, каким он очевидно является: как идеологию правления — демократии, но не теорию анархии. «Минимальная программа» Букчина — это древнее марксистское слово «минимальная» принадлежит ему, а не мне — однозначно является этатистской, а не анархистской. «Четыре положения», четыре заповеди, которые он требует признать среди всех анархистов, хотя большинство из них этого не сделают и никогда не делали, выглядят так:

…конфедерация децентрализованных муниципалитетов; непоколебимая оппозиция этатизму; вера в прямую демократию; и видение либертарного коммунистического общества (60).

По какой-то прихоти судьбы «минимальное», верь-или-нет анархистское кредо Букчина оказывается именно его собственной верой. Оно также оказывается безумно противоречивым. «Конфедерация децентрализованных муниципалитетов» противоречит «прямой демократии», поскольку конфедерация в лучшем случае является представительской, а не прямой демократией. Она также противоречит «непоколебимой оппозиции этатизму», потому что город-государство или федеративное государство все равно остается государством. И, требуя не «либертарного коммунистического общества», а лишь видения такового, Декан явно подразумевает, что в таком обществе есть нечто большее, чем повиновение первым трем заповедям, но что именно, он не говорит. Декан откладывает высшую стадию анархии (подлинную анархию) на какое-то отдаленное будущее время так же, как марксисты откладывают то, что они называют высшей стадией коммунизма, в туманное далекое будущее, которое, подобно миражу, вечно отступает.

Удивительно, но Декан считает, что такой город, как Нью-Йорк (!), «в значительной степени состоит из районов — то есть в основном из органических сообществ, обладающих определенной степенью идентичности». (В другом месте он, противореча сам себе, писал, что современный мир «лишен настоящих городов»). Но сообщество «очевидно означает больше, чем, скажем, район» — больше, чем некоторую близость. И очевидно, что Букчин слишком давно отсутствует в своем родном городе, особенно если в его представлении органическое сообщество предполагает наличие цивилизованности и гражданской добродетели. Я бы не советовал ему прогуливаться в полночь по некоторым из этих «органических сообществ», если он дорожит собственным организмом. Если критерием органического сообщества является «определенная степень идентичности», то многие богатые полностью белые пригороды вполне соответствуют этому, хотя сам Букчин обвиняет их в проблемах городских центров. Ревниво территориальные и жестокие молодежные банды — самые заметные проявления сообщества во многих бедных и в остальном атомизированных районах Нью-Йорка, его «ярких этнических районов» из детских воспоминаний. Если расово-кастовая и социально-классовая жилищная сегрегация — это представление Декана о том, что определяет органические сообщества, то органические сообщества, безусловно, существуют в Нью-Йорке, но немногие из живущих в них, кроме очень богатых, этим довольны.

Хотя слово «анархизм» встречается почти на каждой странице тирады Декана, слово «анархия» появляется редко, если вообще появляется. Его занимает идеология, «изм», а не социальное состояние, образ жизни, к которому она предположительно должна нас вести. Возможно, это не случайный выбор слов, и одна из Четырех заповедей ортодоксального анархизма, сформулированных Букчиным — это «непоколебимая оппозиция этатизму», а не непоколебимая оппозиция государству. Как демократ, Декан в лучшем случае способен лишь на нерешительную оппозицию государству, тогда как абстрактное отрицание абстракции — «этатизма» — выдать гораздо проще. И я уверен, что не случайно в его попытке вывести букчинизм на массовый рынок Декан нигде не идентифицируется как анархист или его учение — как какая-либо разновидность анархизма.

Еще одна букчинистская уловка — на этот раз откровенное возвращение к марксизму (а точнее, к сенсимонизму) — это различие между «политикой» и «администрированием». Политика, по его словам, создается на редких собраниях лицом к лицу которыми так искусно умеют манипулировать напористые интеллектуалы вроде Букчина. Администрирование же предназначено для экспертов, как в коммунизме высшей стадии у марксистов, где «управление людьми» якобы заменяется «управлением вещами». К сожалению, управляют люди (и чаще всего это все еще люди) посредством администрирования вещей, а также администрирования людей, как если бы они были вещами — как правители всегда и правили. Политика без администрирования — ничто. Администрирование с политикой или без нее — это все. Сталин, Генеральный секретарь, администратор, прекрасно это понимал, и именно поэтому он одержал верх над Троцким, Бухариным и всеми прочими политиками, поглощенными политикой и, возможно, верившими хоть во что-то. «Политика» — это эвфемизм для закона, а «администрирование» — эвфемизм для принуждения.

Какую же политическую практику предписывает выдающийся старец анархистам? Мы знаем, как выглядит конфедеративный муниципализм высшей стадии — мускулистые мужчины, напряженно рассуждающие на собраниях — но что же делать здесь и сейчас? Декан презирает существующие анархистские усилия:

Случайное, несистематическое, бессвязное, прерывистое и интуитивное вытесняет последовательное, целенаправленное, организованное и рациональное — фактически любую форму устойчивой или сосредоточенной деятельности, за исключением публикации «зина» или брошюры, или поджигания мусорного бака (51).

Итак, нам не стоит издавать зины и брошюры, как это делал Букчин, и поджигать мусорные баки. Нам также не стоит переживать свободу во временных коллективных сообществах, которые Хаким Бей называет Временными автономными зонами. Мы должны организоваться, но Букчин так и не указал, даже на примере, в какую именно организацию мы должны вступить. Что же тогда?

В этом вопросе Декан, обычно столь многословный, иносказателен и уклончив. Мне не удалось найти в его работах какой-либо формулировки того «программного, а также активистского социального движения», которого он теперь требует. Я полагаю, что он намекает — подмигиванием и кивками — на участие в местной электоральной политике:

Муниципалитет — это потенциальная бомба замедленного действия. Создавать местные сети и пытаться преобразовать местные институты, которые воспроизводят Государство — значит принять исторический вызов, подлинно политический, существовавший веками… Ведь именно в этих муниципальных институтах и изменениях, которые мы можем внести в их структуру — превращая их все больше и больше в новую публичную сферу — заключается прочная институциональная основа для низовой двойной власти, низовой концепции гражданства и муниципализированных экономических систем, которые могут быть противопоставлены растущей мощи централизованного национального государства и централизованных экономических корпораций (Bookchin 1990:12).

Когда Декан говорит о преобразовании существующих местных институтов, когда он говорит об «изменениях, которые мы можем внести в их структуру», он может иметь в виду только участие в местной политике так, как она реально осуществляется в Соединенных Штатах и Канаде — путем избрания или назначения теми, кто сам был избран. Именно это и пыталось сделать — и, к счастью, потерпело неудачу — единственное в мире букчинистское политическое движение, группка Ecologie Montreal под руководством босса Black Rose Димитри Руссопулоса. Назвать это можно чем угодно, но только не анархизмом.

Подведем итог: Декан Букчин — этатист.